Галина  Владимировна Артемова 

Галина  Владимировна Артемова 

Жили  мы – я, мама, папа, бабушка  и  сестренка -  на улице Красной конницы, недалеко от Таврического сада, который  очень часто посещали.  Мама не работала, пока мы были маленькие, а папа работал бухгалтером-ревизором.

Когда папа был свободен, не был в командировке, мы снимали дачу, выезжали на Мгу очень часто – маленький городишко. У меня осталось большое впечатление, когда мы были там с бабушкой  и сестренкой, и когда папа приезжал, у него были выходные дни.  Рядом была речка очень красивая, он брал полотенце, и - на валуны, которыми отличалась Ленинградская область. Это были огромные камни, которые стояли метров  в  5-6 от берега, и он с полотенцем,  розовое мыло, которое лежало на зеленом листочке. Мне  так все запомнилось:  как мы там жили, как ходили в лес, как ходили в церковь, которая была напротив нашего дома. Нас заприметил священник, часто мы  с сестренкой от нечего делать заходили туда  и  разглядывали иконы, как картины.  Он нас, когда было причастие, пальчиком  звал и даже причащал 2 раза, за что нас мама потом  ругала…

Просыпались утром - нас ждал уже завтрак: жареные грибы и  принесенная клюква  или брусника, которая была рассыпана на широком подоконнике окон и дозревала.   Мы приходили с речки, умывшись, радостные. В общем, было безмятежное, прекрасное время, которое никогда не забудется, великолепные воспоминания.

И вдруг в один из таких счастливых летних дней началась война. Папа в это время был в командировке в Сибири. Мы остались дома, мама вышла на работу.  В  первые  дни  войны  было тихо, спокойно, налетов  еще не было, не бомбили. И  в одну из таких ночей вдруг  началась воздушная тревога. Мы  еще  не  ходили в бомбоубежище. Напротив нашего дома в бывшей довоенной академии  имени Кирова разместили госпиталь. И над этим госпиталем полетели вражеские самолеты. В эту ночь нас не бомбили, они полетали, полетали  и  улетели.

Были уже зенитки, первые обстрелы  самолетов, но  нас это как-то не очень беспокоило. На следующий день бабушка (мама уже ушла утром на работу)  заволновалась  и  заставила  нас  пойти  в  бомбоубежище, которое размещалось рядом с нами в большом доме № 2.

Во время налета  мы были в бомбоубежище  этого  дома.  Потом, когда  я  там была со своей  уже  взрослой  дочерью, мы  узнали от сопровождающего нас лектора, что в этом доме во время войны какое-то время жила  Анна  Ахматова, так что я могла ее тогда  видеть. Но на следующий день после того  ночного  облета во время обеда, когда мы были вот в этом бомбоубежище, госпиталь и  дом, в котором мы жили, разбомбили. Наш дом 4/6 покосился, жить там было больше нельзя, и нас поселили  в  «очаг» -  это детский сад по-московски, а  в  Ленинграде это называли  «очаг».

Там в большой комнате  жили 4 семьи, каждая  в  своем  углу. Из вещей нам удалось  взять  с  собой только  швейную машинку, которая потом просуществовала всю мою жизнь, до сих пор  она  у  меня.

Жили  мы  там, наверное, недельки три – месяц, не больше. Мама соскучилась по своей золовке, папиной сестре, которая жила на  Охте, и сказала, что надо навестить Паночку, тетя Паня ее звали, - что-то она давно не дает о себе знать. У нее было 2 сына, они были на фронте, она оставалась одна. Охта – это пригород  Ленинграда, небольшой район.  Она говорит: "Что вы там ютитесь, приезжайте ко мне, я же здесь совсем одна, ребята на фронте, а снохи поехали  к  своим родным."

Мы  собрали кое-какие свои пожитки и приехали на Охту к крестной,  моей тете, и остались у нее жить.  Началась зима, было очень плохо с хлебом, я с сестренкой  в один из таких дней  пораньше пошла в очередь за хлебом. А когда пришли довольные, что хлеб нам достался, мамочка уже умерла, это было 19 января 42-го года.   Она была распухшая вся, потому что у нее была водянка,  в основном же был голод, кушать было толком нечего, пили только чай. Эти 125 граммов хлеба приносили, резали на маленькие кусочки-квадратики,  посыпали солью, сушили, чтобы потом,  как сахар, брать на язык, и прихлебывать воду, не  чай, а просто горячую воду. Она очень распухла, потом уже не вставала в последние дни.

Мамочке было 34 года. Мы  оставались с бабушкой и с крестной Паночкой. Продолжали жить на мамины оставшиеся от 19 числа талоны, пользоваться ее 125 граммами хлеба. Мамочка лежала на столе, приезжали машины грузовые трехтонки, как их раньше называли, с открытыми бортами, спрашивали, есть ли покойник, нужно ли вывезти? Накрывали их плащевой тканью такой, которая развевалась, и видно было, что везут покойника.

Когда мы жили у крестной, у нее была подруга, она предложила головку своего кота, которого в семье очень любили, но из-за голода вынуждены были его съесть. Они его зарезали и съели, а голову не стали выбрасывать, а предложили нам. Мы ее взяли, обработали,  опалили,  сварили бульон мясной, если можно это так назвать, и съели с хлебом. Вместо чая выпили этот вот мясной бульон…

Было все тяжелее в общем-то, потому что зима становилась все суровее, мы ходили за водой на Охту, приток  Невы. Там рыли проруби, и  мы с чайниками, у взрослых уже сил не было, у бабушки тоже,  с  сестренкой ходили, приносили воду, грели и пили с этими кусочками черного хлеба. В это время к бабушке пришла ее подруга тетя Таня, у нее был домик в деревне, и она все остатки хлеба, все корочки собирала, потому что там были куры, какое-то подсобное хозяйство, и у нее кое-что сохранилось. Так как она варила варенье,  закупала сахар, у нее был запас, и поэтому она довольно крепко еще держалась на ногах. Она пришла навестить бабушку и говорит: «Саша, я пришла тебя навестить, как ты себя чувствуешь?» Бабушка отвечает: «Чувствую себя плохо, вот съела бы  я  еще  кусочек сахара и умерла бы». Тетя Таня ушла, принесла ей три кусочка сахара, она съела один, а 2 положила под подушку, и умерла. Это было на следующий же день, тетя Таня пришла, а бабушка уже умерла.

Говорит: «Девочки, если у вас есть возможность сделать  ящичек, у меня еще есть сила, принесла гвоздики, и мы бы сколотили этот ящичек». Дом, где мы жили в Ленинграде, был  старый, там была перегородочка сделана деревянная, спаленку отгородили  от столовой. Мы поехали с сестренкой, сломали эту стену, как могли, и на саночках  привезли  доски.  Это так далеко было, доски все время разваливались, я сейчас думаю, что они не были завязаны, привязаны к санкам. И мы их опять клали на санки. Их привезли, тетя Таня сколотила ящичек, мы положили туда маму  и  бабушку… 

 Мы их похоронили, через 2 недели, наверное, умерла крестная, мы опять остались одни. Жить там нам было уже страшно,  и мы пошли в домоуправление на улицу своей Красной конницы, пришли и сказали, что у нас все умерли,  никого нет, чтобы посодействовали нам устроиться в какой-нибудь детский дом. Там  сказали: «Приходите завтра, девочки»…

Я проснулась оттого, что моя кровать ходила ходуном, тряслась, я потрогала сестренку, ее всю трясло, но она была без памяти. Пришла к ночной нянечке и говорю, что моей сестренке плохо, чтобы вызвали  скорую,  или сделали что - нибудь.  Она говорит: «Ой, я боюсь подойти».  Утром пришла воспитательница, вызвали скорую, ее взяли, но она при приеме в больницу скончалась. Потом мне дали данные, что она умерла 9 марта.

Думаю, что  выжила я в детском доме в Ленинграде потому, что  умела вышивать. Когда  училась в школе с сестренкой, у нас были уроки труда, и мы там делали разную вышивку.  И когда я оказалась в детском доме, заведующий узнал, что я умею шить и вышивать, и почему-то узнали на кухне.  Они просили меня вышить на память рубашечки, раньше были. Я им вышивала  розочки, незабудочки, художественную гладь. За это они мне давали лишний стакан компота, вот, наверное, поэтому я после сестренки выжила.

Я вообще счастливый человек,  рядом со мной всегда были добрые  и  хорошие люди. Заведующий  нашим детским домом пригласил меня разобраться в его канцелярии, позвал  в свой кабинет. А заключалась моя работа в том, что там по картотеке умерших детей личные дела выбрать нужно было,  я  их находила и вынимала, он мне давал список. Нам всем, в том числе воспитателям, давали виноградный сахар, это как витамины. Сам заведующий никогда не съедал этот сахар. И он потом мне всегда говорил: «Вот это ты обязательно скушай, это ты заработала». Еще и поэтому, может быть,  выжила. Он эвакуировался раньше, а так бы взял меня с собой.

Когда они эвакуировались, я потом уже узнала, заведующий, оказывается, просил, чтобы меня взяли, а врачи сказали: - у  нее  дистрофия 2-й степени, она все равно по дороге умрет. Так что не нужно, чтобы лишней травмы не было – не  нужно. И меня просто не отдали. Вторая эвакуация была всего детского дома, она была позже, поэтому забрали всех. Действительно, судя по дороге, как  мы  ехали, постоянно снимали трупы  умерших  детей.

Когда мы приехали в село Крутиху, наш детский дом  устроили  в  школе.  Меня как-то вызвала Гордеева Тамара  Николаевна, директор детского дома, которая вывозила нас из Ленинграда, и сказала: «Галя, тебя нашел папа, мне пришло от него письмо…» И мы стали переписываться. Но переписывались мы недолго, вскоре я встретилась с отцом.


Поделиться


Фото