Василий Иванович Бахирев

Василий Иванович Бахирев

Родился я  еще при царе – батюшке, в 1915 году, в деревне Ивановка  – это где-то недалеко от города Семенова Нижегородской губернии. Деревня была небольшая: десятка полтора-два дворов.  Как сейчас, помню свой дом, который стоял вторым от края улицы. Дом большой, крестовый, с парадным крыльцом.

Родители мои - отец Иван Еремеевич и мать Евдокия Васильевна. Жили мы тогда крайне бедно. Занимались родители в основном крестьянством или, как тогда называлось, хлебопашеством. Земли Нижегородской губернии нечерноземные, родили плохо и то только в основном  озимую рожь. Другие культуры, в частности, яровая пшеница, очевидно, вовсе давали скудные урожаи. Потому и запомнился мне только вкус черного ржаного хлеба.  Но хорошо знаю, по последующим рассказам отца, что каждую зиму он  уходил со своими братьями в город на заработки. Строили богатым мужикам дома, катали валенки, портняжничали, сапожничали и т.д. Не удивительно, что впоследствии отец мог самостоятельно построить и отделать вырезками любой дом, сшить сапоги и верхнюю одежду.

Семья, к моему рождению, уже была большая. Я был четвертым ребенком. А вскоре, через два года, родилась еще дочь, моя сестра. Если, может быть,  земля и давала урожай для пропитания, то на одежду и обувь для большой семьи нужны были деньги, что и заставляло отца каждую зиму уходить на заработки.

Положение с каждым годом становилось все хуже и хуже. Ни доходы от земли, ни заработок отца в отходах не могли обеспечить нормальную жизнь семьи.  Так жили до 1918 года. После свершившейся Великой Октябрьской революции и национализации земли весть о свободной жизни докатилась и до таких темных уголков, как деревня Ивановка.  До  отца и его брата Семена дошли слухи, что где-то на Урале и в Сибири  есть хорошие плодородные земли и что живут там, в большинстве своем, более обеспечено. Как известно, в Сибири и на Урале помещиков не было, а свободной земли и до национализации здесь было более чем достаточно. Стало быть, можно лучше устроить свою жизнь и таким работным людям, как мой отец. Вот сюда, на Урал,  и поехали отец с братом на разведку. По железной дороге доехали до города Кургана, затем углубились подальше от железной дороги и доехали до села Косулино,  в Курганской области. Там и выбрал себе место отец.

Село было большое. Большинство семей жило обеспечено. Договорившись с одним из самых богатых мужиков Ярушиным Степаном Николаевичем построить ему дом, да такой, чтобы нигде в окрестности не было подобных, а в Сибири и на Урале не было домов с парадным крыльцом и, тем более, отделанных красивой вырезкой на окнах, крыльце и на фронтонах.

Пообещав богачу выполнить все его пожелания,  заключили сделку.  Отец выехал за нами, за семьей, а хозяин подряда пообещал подготовить временное жилье.

Вместе с нами в Косулино приехал с семьей и брат отца Семен Еремеевич, у которого тоже было уже три сына.

Дом у Ярушиных рос не по дням, а по часам. Работали, не считаясь со временем, как говорят, от зари до зари.

Закончив дом и получив расчет, отец и его брат смогли как-то улучшить свои жилищные условия, купив себе по небольшой, но своей  собственной усадьбе. Завели кое-какое хозяйство.  

Вначале, когда был построен дом Ярушину, а он действительно выглядел красавцем, у отца не было отбоя от заказчиков.

Но вот наступил 1921 год. Идет лето. С весны не выпало и капли дождя. Выступившие всходы сохнут. Повсюду идет молва о неминуемом  голоде. Все люди в окрестности живут в ожидании катастрофы. Что делать? Хотя домик у Ярушиных и стоит, как картинка, и все завидуют хозяину дома, но  теперь рассчитывать на новые подряды не приходилось. Да и прежние заказчики начали отказываться. Сколько продлится эта засуха? Год, два - никто не знает. Никаких подрядов нет. Нет работы, нет  денег, нет хлеба. Что делать моему отцу, как пережить предстоящее голодное время? И он принимает решение перебираться в хлебные края. А таким, по тогдашним слухам, был Казахстан.

Продав усадьбу и прочее хозяйственное имущество, отец собрал все ресурсы, организовал три подводы с четырьмя лошадьми в упряжке. Всю дичь прикололи, посолили, сложили  в бочку, привязали  ее на повозку, уложили  свои монатки и тронулись в путь. Обоз получился как цыганский табор.  Вместе с нами отправилась и семья Бугровых.

Трагедия, которая произошла в семье Бугровых, обрушилась на их головы в зиму 1920-1921 года. Вначале, после непродолжительной болезни, умерла мать, а затем, буквально через неделю, умер и отец. Умирая, Семен Еремеевич просил своего старшего брата (моего отца) не бросать его детей, держать под постоянным своим надзором и помогать им, хотя у отца и своя семья была  семь человек.

Все скитание по чужбине, которое продолжалось несколько лет, запомнить было невозможно. Но отдельные моменты все же остались в памяти. Катастрофическое положение с неурожаем распространилось на довольно большую территорию. И чем дальше и дольше мы ехали, как по времени, так и по расстоянию,  тем более тяжкую жизнь народа приходилось наблюдать. Как сейчас помню, настолько сильно врезалось в мою память: проезжали по одной деревне, при выезде из нее стояла церковь, масса людей, умирающих от голода,  потеряв уже все надежды и возможности на выживание, пришла в церковь просить у Бога спасения. Но не помог и он. Некоторые лежали, уже не двигаясь, другие чуть живые ждали своей очереди и времени. Такое запоминается на всю жизнь.

Катастрофически тают и наши возможности. Вначале опустошаются повозки. Все продается и променивается на хлеб и другие продукты. Затем, по мере освобождения повозок, продаются или промениваются и повозки, и лошади одна за другой.

Кочуя, как цыгане, от деревни к деревне, мы проели всех оставшихся лошадок, повозки и все, что можно хоть как-то было продать или променять на хлеб или картошку. Вместо четырех лошадей и трех повозок, на которых  выехали из Косулино, остались мы с ручной двухколесной тележкой, тоже выменянной, чтобы в упряжке родителей, старших братьев и сестры попеременно везти  младшую сестру и оставшиеся скудные пожитки. Остальные за тележкой шли пешком, как настоящие беженцы. А таких беженцев, спасавшихся от голода, было много.

Так двигались мы от одного населенного пункта к другому. Положение становилось совершенно безвыходным. Я отставал от родителей и ходил от одного дома  до другого, протягивая руки, выпрашивая милостыню «ради Христа», выдавая себя за сироту. Некоторые сердобольные люди жалели меня, иногда кормили и хорошо подавали.

Хотя в этом  населенном пункте и не ощущали уже голода, но работы и места, чтобы зацепиться и остаться на жительство, отец, по-видимому, не находил, и путь продолжался. Я также продолжал свое занятие.  Как-то в одном из моих походов хозяйка  состоятельной семьи, выслушав мой рассказ, что я сирота, хожу от деревни к деревне, ночую, где попало, питаюсь подаяниями, пожалела меня и предложила  остаться у них на правах приемного сына. Я засомневался, сделав вид, что не знаю, что делать.

Женщина сказала: «Иди, а когда надумаешь, вернешься к нам». Я так и сделал. Дошел до родителей, они табором стояли за деревней, рассказал им. Они не возражали, заверив, что как только будет возможность, то заберут меня. А что делать? И отправился я  к моей будущей мачехе. Не знаю, сколько я у них прожил - день или два, и вот однажды пришла к ним соседка. Хозяйка рассказала ей, что они приютили сироту. А та и говорит: «Какой же он сирота, когда его родители здесь же за деревней стоят в таборе». Моя «приемная мать», конечно, рассердилась, что я  обманул ее, и, пожурив, отправила меня восвояси.

Я оказался один. Родители из этой деревни уже ушли,  мне надо  было их догонять. Зная  направление, в котором они двигались,   пошел. Время было к вечеру, ночевать в деревне  не стал, боясь снова попасть в неприятное положение. Сколько прошел, не знаю. Стало темнеть.  Мне было страшно идти дальше, и я решил где-либо заночевать. Наконец, увидел зарод старой соломы. Подумал: зароюсь глубже в солому,  и никакой волк меня не найдет. Так и сделал. Не успев уткнуться в солому, как тут же заснул.  Проснулся, когда солнце было уже высоко. Вылез, а на душе  так хорошо было, хотя и голодно. Проснувшиеся вместе со мной птички распевали на все голоса. Как ни приятно было слушать их, а идти надо догонять   родителей. Не помню, где я их встретил, но встретил. И снова то же самое…

Наконец добрались до какого-то крупного населенного пункта, кажется, городок Урицк, где и состоялся совет всех старших.  Поскольку перспектив на что-либо лучшее никаких не было, решили: Володю отдать в приют,  а Анну в домработницы в богатую большую семью. Так и сделали. Анна и Володя остались в этом городе, договорившись, как подрастет Володя и наладится немного жизнь, собраться снова всем в Косулино. Только через много, много лет Анна сумела установить с ними связь. 

Наша же семья, несмотря ни на какие трудности, полностью сохранилась и пережила все эти невероятно тяжелые 1921-1922-1923 годы.

Мы продолжали свой путь. Не помню, сколько времени это длилось: год, месяц. Помню только, что мы добрались до города Кокчетава. Отец, очевидно, располагал еще какими-то ресурсами, потому что снял нижний этаж большого деревянного дома и устроил себе столярную мастерскую. Быстро соорудил токарный станок по дереву и начал вытачивать веретена, скалки и другие подобные вещи.

К работе на станке приспособились сначала Федор, Виталий  и помаленьку начал приучаться и я. А отец пошел дальше. Достал где-то клепки для поделки бочек, а с киргизами, приезжавшими на базар, договорился привозить ему тальник для обручей. Так наша семья стала кустарями по поделке домашних изделий.

Хотя деньги тогда были и большие - исчислялись на миллионы, но хватало их только на пропитание. Изыскивая какие-либо дополнительные источники средств, мы с Виталием часто ходили на рыбалку на озеро, которое было довольно богато рыбой, и нам удавался иногда  небольшой улов. Однажды, после особенно удачной рыбалки, по пути домой зашли на базар и продали небольшое ведерко рыбы за 25 миллионов рублей. Так, помаленьку оказывали какую-то помощь и мы: кормили семью рыбой и даже продавали.

Промысел отца, вместе со старшими сыновьями, создавал некоторый доход, хотя жили по-прежнему крайне бедно: не было ни у кого верхней одежды, даже  летней, чтобы пойти в школу – никто не учился. Подходили и мои годы,  но увы! - не учатся старшие – нечего думать о школе и мне.  Мы – малыши могли посидеть и дома. И лишь только изредка, одевшись во что-то не по размеру взрослое, выскочишь на несколько минут на улицу постоять на морозце, подышать свежим воздухом. Единственным моим развлечением зимой было, когда приезжали к нам казахи, привозившие отцу тальник на обручи. Увлекаясь незнакомым разговором (они с удовольствием переводили мне свои слова на русский), я выучился по-киргизски считать  и узнал много киргизских слов.

Кончался  1923 год и начинался 1924. Шел январь… Вдруг в один из вечеров затрещали ставни,  раздались отзвуки какой-то стрельбы. Когда позднее вернулся Федор, то рассказал, что умер Ленин, и в минуты похорон давали несколько залпов во всех  городах нашей страны.

 

           

 

 


Поделиться