Маргарита Ивановна Кулакова

Маргарита Ивановна Кулакова

В селе Рождествено  я  живу с 57 года, уже приличное  тут проживание. Пришла  я  сюда на работу в библиотеку сельскую. Это был большой долгий путь. Из городской библиотеки по семейным обстоятельствам  я  перевелась сюда,  в   это село, и  тут  сложилась семья. Обслуживала  я  не  одно село  и  не  одну деревню, а несколько – целый микрорайон. Никакой связи между населенными пунктами не было. Не было никаких дорог, все это было не просто сложно – опасно. Закончив свой трудовой путь, ушла  на пенсию.

Осталась все равно верна своему делу, как-то прикипела  к  нему  и  продолжала им жить,  тем более что мои читатели помнили меня. После  90-го  года  я  занялась таким, можно сказать, трудом – вдохновение. Писались стихи на разные темы, проза, многие годы  я  вела  дневники, и они помогали  в  этом  творчестве. И самый большой труд -  рукописная повесть «Слово  о  профессии библиотекаря», около 200 страниц. Черновую свою рукопись  я  переработала, и  теперь это художественный труд  на  основе  личной  жизни.

Мои родители – простые скромные труженики. Отец – один из первых метростроевцев, строил  станцию метро «Маяковская». Матушка – она малограмотная  женщина, но трудолюбивая.  Так как  у  нее было три мачехи, познала  с  9 лет наемный труд, ходила в люди, в няньки. И поэтому, когда  стала  женой моего отца, на тот момент она тоже работала в одной семье нянечкой, отец взял ее в свою бригаду, так что она в некотором роде тоже метростроевка.

Отец в войну сражался на Волховском фронте,  когда он пришел домой, у него было тяжелое ранение, тяжелая контузия, он пришел с палочкой, с осколком в берцовой кости, так  и  осталась эта «награда» с ним на всю жизнь по день кончины. По тем временам он был довольно-таки  грамотным человеком, 7 классов образования, очень развитой, большой любитель книг, вот любовь  к  книгам  у  меня от отца. От матери – любовь к родной земле.  Жили все время в  труде, согласии  и  растили нас, двоих детей.

 В военные годы мы жили в деревне Митино сначала. События развивались стремительно, в памяти и бомбежки, и сирены.  И матушка наша, и все взрослое население, которое  не  на  фронте, в  первый  год   войны  рубежи вокруг Москвы шли, рылись траншеи, окопы, заградительные  ставились эти, щиты. И они уходили из дома, оставляя детишек, вот на рытье этих окопов, помимо работы  в  колхозе.

Событий, связанных с войной и пережитых в детстве, конечно, много в памяти. Вот собираемся мы – подруги тех лет, друзья, и вспоминаем все: и как мороженую картошку ели, и в какие игры играли. И как многодетный деревенский продавец  дядя Леня Дементьев, мужчина уже  в  возрасте, со скорбным лицом глядел, что отпускает своим деревенским жителям почти одну перловку, крупную  соль  и  подсолнечное, может, и  не подсолнечное, но все-таки растительное масло. И мы вспоминали магазинчик  и  нашего дядю Леню, который работал очень честно, добросовестно, который ни  одной крошки себе  не  присвоил. И нас родители отпускали  и  знали: довесочек  к  хлебу, обязательный  к  положенным  граммам,  мы принесем от дяди Лени в целости, он себе  не  присвоит,  а  все  отдаст.  Были же  и  среди продавцов  люди, и  очень порядочные. Много чего вспоминали.

Ну  и  моменты веселые, и  горку нашу вспоминали, все-таки мы  были  же детьми. У нас были игры: и лапта, и круговая, и казаки-разбойники были, во многие играли детские игры.  За нашим поселком был лесочек, где на окраине его мы пасли коз, собирали хворост, играли  в  казаков-разбойников. В один из дней мы пришли  в  этот  наш  лесок, на опушку его, и  встали, ничего не поняв. Там в одном месте работали несколько бойцов  с  лопатами, и  рыли  какую-то  огромную  яму. Для чего это яма, зачем роют, да еще такая большая, стояли недалеко, смотрели, меж собой размышляли…                        

 Вдруг подъезжает бортовая машина, открывается задний борт, спрыгивают бойцы, из кабины еще боец выходит, расстилают большую брезентовую ткань. Мы видим, несколько – двое или трое запрыгивают  в кузов машины, стоящие внизу принимают  то, что им подают -  это наши убитые бойцы. Кого вот могли по лесам и  по  дорогам  подобрать, когда  ушли бои  с  этих  мест, есть возможность захоронить где-то в одном месте, братском месте, вот их  и  привезли. Мы стояли и смотрели, и картина была такая, что мы просто онемели: кто в шинели, кто без шинели, у кого, собственно, и лица-то нет – все иссеченное пулями да осколками. У кого руки нет, у кого просто торс человеческий, а мне врезался в память валенок, из него торчали кости, ни человеческой ноги не было, ни тела. Собирали все части, все, что можно было подобрать, чтобы ничего не было под открытым небом, и аккуратно, на плащ-палатках сносили вот  в  эту  яму.                                                                                     

Сколько мы так стояли, не  знаем, но вдруг  со стороны казарм увидели  бегущего молодого  офицера, он размахивал пистолетом  и  кричал: «Кто, кто позволил  сюда пустить детей, кто разрешил здесь быть детям, почему  не  оповестили население?! Нельзя здесь, уберите сейчас же детей!»  Нам не нужно было больше никакой команды, мы, как вспугнутые воробышки, помчались, и  уже  тут  у  нас  лились слезы, мы рыдали без слов. Это были слезы страха  и  ужаса!

Что потом стало? Просто вырос холм, на нем  поставили деревянную  пирамидку  с покрашенной деревянной звездой на этой братской могиле.  Через несколько лет  появился настоящий памятник, но тоже  в  форме  пирамиды. Была территория огорожена вокруг  него, и рядом высечены фамилии погибших. Но сколько там фамилий, сколько там известных было бойцов, при которых можно было найти  патрончик, в котором фамилия, адрес – неизвестно. Так вот  просто  хоронили.  Потом уже,  в  мирное время, комсомольцы  Митинского  механического завода решили поставить большой памятник.

И вот теперь этот памятник встречает всех, проезжающих   по  Пятницкому шоссе. Это такой холм, к  нему ведут дорожки, замощенные  плитками, обрамленные  цветами. Вокруг памятника выросли не только тоненькие деревца, а уже настоящий парк. Перед  подходом к памятнику стоит зенитное орудие, так как в основном  зенитчики охраняли подступы  к  Москве. А памятник собой представляет огромную цементно-бетонную пирамиду, и грани этой пирамиды – это склоненные знамена, скорбь по тем, кто погиб, защищая нашу Родину  и  наше  детство.  

День Победы – ждали его, конечно, все. Ждали, и то, что он наступит, мы  уже верили, шли 44-й год, на подходе был 45-й, уже гремели салюты в честь освобождения наших городов.  Ожидание уже было настоящее – будет победа, вот-вот, мы ее ждали. Но наступил, конечно, День Победы неожиданно. «Ах, как ждали мы, ждали победы, окончания ждали войны. Чтобы враз отступили все беды,  чтоб не снились тревожные сны».  И вот он настал,  вроде бы беды и отступили, но кто возвращался  с  фронтов – не  все  же.  В нашем доме жила тетя Маруся, растила двоих  детей, Потапенко. Очень такая женщина нервная, тяжело было одной поднимать детишек. От мужа писем не было, и даже не было извещения, что пропал без вести. Была еще одна семья удивительная, глава семьи Анфиса  Романовна  Орешкова, тетя Фиса   мы ее звали – настоящая певица, солистка, поднимала 4 детей в войну, помогала старшая сестра. А тетя Фиса изучила ноты, освоила баян и выступала  с  сольными концертами. Ее, правда, звали в хор Пятницкого – а 4 детей куда? И вот вместе они со старшей сестрой Татьяной эту ребятню  поднимали. Татьяна работала на КМЗ – Красногорском заводе оборонном, а тетя Фиса давала свои концерты  и  в  гарнизоне – воинской части, рядом  с  нами была, и  так, куда ее приглашали, в рабочие коллективы, вот так как-то и жили.

И когда все узнали, что День Победы – вот он, настоящий, он пришел в нашу жизнь, вот-вот будут приходить отцы, наш барак и прилегающий  к нему финский, как мы называли  дом – деревянное строение на 4 веранды, вынесли из домов табуретки, лавки, столы  и поставили снедь, какая была у кого.  Ну,  какая  была  снедь: селедочка – это благодать, хлеб – конечно, картошка  в  мундире, у  кого-то  квашеная  капуста, грибочки у кого-то – все на столы. Все – ну кто что, самогоном пробавлялись, самогон поставили за Победу. Это  действительно был праздник со слезами на глазах.

Тетя Фиса с баяном, он почти не сходил у нее с рук, уже кто-нибудь кричал: - Да дайте Фисе отдохнуть! Фиса, садись, и ты чего-нибудь съешь! Да что вы к ней пристали? Тут все было:  и «Барыня», и «Семеновна», и «Цыганочка»,  и «Яблочко» -   все  вот такие народные  пляски и песни. Песни про Орленка и про Барабанщика: «Погиб наш юный Барабанщик, но песня о нем не умрет».  И  о  Москве, о 28 героях-панфиловцах,  и  о  пограничнике, который стоял на посту и один принял бой, и «Катюша» – все. Все пелось, и мирные песни, и «Сулико», вроде  бы,  она  тут  и  не  в тему, как говорят теперь. Но «…я могилу милой долго  искал, но найти ее не сумел». Искали  бы, искали, ждали, но не могилу, конечно, а  вестей. Вот тетя Маруся ждала весточку, даже  не  было, что  он  пропал  без  вести.  Тетя Фиса ждала  известий,  и  никто  не  знал, что  она  за  все  годы  не  получала  никакой весточки, никакой тоже  о  своем  муже. И  когда запели «Сулико», в голос зарыдала тетя Маруся, а тетя Фиса заиграла «Катюшу».

Пройдет еще несколько лет, я окончу  среднюю школу  и узнаю, что у тети Фисы муж был разведчиком. Уже после войны в их дом придет известие, она поедет  в Москву получить это известие, и ей скажут: «Ваш муж погиб, выполняя задание Родины». Ни она, ни дети  больше не увидели своего самого дорогого человека. А День Победы вот с такими вот и песнями, и плясками, и слезами. И чтобы понять, что это за день, это можно очень хорошо – вспомнить март  этого года, когда присоединяли Крым, Севастополь, что было с людьми – точно так же было с нами, только они пришли в свой родной дом: и отцы, и матери, и дети, и жены, и деды, а в тот день многие вот так вот.

  Потом уже, став взрослой девушкой, поняла, почему у тети Фисы каждое утро распев начинался такими песнями – «Жаворонок»:  «Кто-то вспомнит про меня и вздохнет украдкой»  или  «Не хочу жить одна одиноко, полечу за тобой в край далекой», или  арию Любавы из оперы «Садко»:  «Ждет она любимого, ждет, верен же он ей, и она ему верна, должен же он вернуться в родной дом».  Вот такие были утренние  распевы нашей тети Фисы, увы, не вернулся  ее Садко.

 

 


Поделиться


Фото