Владимир Кириллович Печатников

Владимир Кириллович Печатников

Я родился в Ленинграде в феврале 1937 года. Отец – морской пограничник. Мама по образованию химик, окончила ленинградский  университет. Войну мы встретили  в  Таллине. Папа проходил там службу, и воевать  начал с 22 июня 41-го года. Поскольку немцы очень быстро наступали, то нас -маму, меня и бабушку вывезли на санитарной машине в Ленинград в конце июня 41-го года. Собственно, там меня и застала война. Мама умерла в 41-м году, я остался с бабушкой.  Мама болела, а война просто ускорила ее смерть, у нее был рассеянный склероз – болезнь, не излечимая до сих пор.

 Я остался с бабушкой, жили мы на улице Марата. Это центр города, там артиллерийских налетов практически не было, потому что не было промышленных предприятий. Бабушка работала на сетевязальной фабрике поблизости от дома, а я до 31 декабря 41-го года ходил в садик. Потом его закрыли, и бабушка стала меня брать с собой на работу. Никуда меня одного не отпускала, я все время был при ней. Еще с одним парнишкой моего же возраста мы сидели в цехе в углу. На фабрике вязали разные сети, начиная с мелких авосек до громадных размеров сетей противовоздушного заграждения. Подражая взрослым, мы с этим мальчиком, сидя в углу, учились вязать сетки. 

Как-то недели через 2-3, проходя мимо, начальник цеха сказал: "А что ребята сидят без дела, пусть хоть шпули подтаскивают". Шпули представляли собой большие мотки ниток килограмма по два весом. Наша задача была - погрузить на сани 2-3 штуки  этих  шпуль, (погружали женщины на складе) и через дворик мы их тащили к дверям цеха. Морозы были ужасные в ту зиму, поэтому мы были достаточно плотно укутаны и не очень быстро шевелились. Частенько помогали женщины, которые этим занимались до нас. Не знаю, каким образом нас начальник оформил, но где-то с февраля 42-го года мы стали получать рабочие карточки с  этим парнишкой, уже не 125 г хлеба, а 250.

 Все время говорят о хлебе, практически это был не хлеб, а дуранда –  до невозможности высушенная и выпаренная остаточная масса от подсолнуха. То есть подсолнечным маслом там не пахло совершенно. Так вот речь идет о 125 или 250 граммах этой сухой соломы. Сахар тоже был на карточки и представлял собой комок леденцов-подушечек. Этот слипшийся кусок помещался в детской руке полностью - месячный паек  на двоих с бабушкой. Были карточки и на овощи, давали иногда мороженую картошку,  штук 10-15 на месяц у нас получалось. Когда речь шла о карточках на мясо, нам с ней давали две плитки столярного клея. Вот это все, чем мы питались. Конечно, к апрелю 42-го года я практически ног не таскал.

 Как была оформлена эвакуация – я не знаю, но меня вывозила моя тетушка вместе со своим сыном. Как потом выяснилось в документах, она меня назвала своим сыном. Печатникова  Татьяна  Николаевна со своими сыновьями -  Владимиром с 1937 года, то есть со мной, и Германом – 39 года.

 В апреле 42-го года нас вывезли по так называемой Дороге жизни на берег Ладоги, погрузили в закрытую машину. Сейчас иногда показывают в фильмах, когда вывозили, согбенные люди в открытых машинах под снегом, мне трудно представляется, потому что на том морозе, на том ветру неизвестно кого привозили.

 И вот одно из самых ярких впечатлений прибытия на Большую землю. Мы безучастно сидели на телегах и вдруг из большого двухэтажного бревенчатого дома выскочила женщина в полушубке. Почему она выбрала нас с братом, я сказать не могу, ведь на подводе сидело много детей. И она сунула нам по куску пирога с черникой. Психологически это был сильнейший момент, который у меня отложился: наконец-то я попал в то место, где кормят  сладкими пирогами, а не дурандой. Герке достался средний кусок, а мне краюшка. Я стал жадно есть, а моя тетя говорит:"Ты мне оставь что-нибудь". Я, не разжимая зубов, оторвал кусок  и отдал, когда понял, что мне ничего уже не осталось,  громко заревел. За мной заплакали все, сидевшие на этой подводе, женщины, стоявшие вокруг, и та, которая угостила нас этим пирогом. То есть был громкий рев. Вот так закончилась моя блокадная жизнь.

 Сначала нас отправили в Вологодскую область, не отложилось в памяти название этой деревни, примерно 30 км от самой  Вологды, глухая, в лесах деревня. Колхоз был   нацелен на производство льна и  овощей, в частности, морковки  и  репы. Тетя Таня работала в колхозе, а мы с Германом оставались дома. Он после блокады заболел,  была водянка, я находился с ним все время, должен был его обихаживать. А на паек нам давали вот эти самые овощи – картошку и репу. С тех пор я вареной картошки и репы не ем.

 По осени,  когда уже был убран урожай, нас отвезли на станцию, и мы были отправлены в Нижний Тагил, жили на улице Первомайская, дом № 1, на берегу.  Дом громадный был, помимо хозяев размещалось еще 4 ленинградские семьи. Три жили в отдельных комнатах, а для нас выгородили место в коридоре. Но поскольку печка была единая, стоявшая по центру дома, то во всех комнатах отопление было, а у нас не было, поэтому дверь, где мы жили, всегда была открыта. Вот там где работала тетя Таня, я не могу сказать, а  нас  определили в детский садик. Тетушка была талантливым человеком, она меня научила читать, и я к 5 годам уже бегло читал. Руководство детским садом этим  в  какой-то степени  пользовалось, и я в младшей группе  читал  те сказки, которые мне давали. Надо сказать, что мы были очень дисциплинированными. Если было сказано – читать, значит,  я  читал до тех пор, пока не уставал.

 До марта 44-го года мы жили там, а потом  целый месяц с пересадками добирались до Ленинграда. Летом меня вывезли в пионерлагерь на Карельский перешеек. Кормежка была скудная. Нас выводили, и мы набирали щавель, лебеду, потом можно было набирать ягоды, грибы. Было строго, потому что в лесах могли быть мины.  Ближайшая войсковая часть прочесала лес, но, тем не менее, нам было строго-настрого запрещено что-либо трогать. Я повторяю, что мы были очень дисциплинированными. И вот, собственно, весь этот приварок – лебеда, крапива, все это шло потом  нам в харч. Но мы все время были голодными.

 Отец после окончания войны уже, в 45-м году был назначен начальником курса высшего военно-пограничного  училища. На курсе из всего набора только 2 человека, не прошедшие войну, а остальные все это были повоевавшие матросы, старшины. На курсе было 17 героев Советского Союза. И вот я стал наедаться только после того, как в 47-м году меня они взяли с собой в столовую, отец категорически запрещал. Но так получилось, что он чем-то был отвлечен, курсанты взяли меня с собой в столовую, и я съел несколько порций, рассчитанных на  взрослых мужиков. Они наливали, а я ел, с тех пор стал наедаться. А до этого мне все время хотелось есть, и я ел все, что попадало под руку.  У меня до сих пор сохранились мои детские карточки, когда в 47-м году их отменили,  норма на ребенка была 300 граммов, тоже, скажем, не густо для достаточно взрослого человека, хоть и пацана.

 Учился я в школе для мальчиков. Сложилась ситуация таким образом, что тогда был первый набор в разделенные школы – создали чисто женские и мужские школы. Сейчас, по прошествии многих лет, я понимаю,  почему это было сделано. В 44-м, когда войска пошли вперед, достаточно много было подростков, которые не учились  в школе. То есть у нас в  первом  классе были ребята, которым было 11-12 лет, и тут же семилетки. Чтобы не создавать трудностей в 5-7 классе, когда начинается половое созревание, было принято решение разделить, создать отдельно школы мужские и женские.

 После окончания школы я поступил в Высшее военно-морское училище инженеров оружия на факультет   реактивного оружия. Весь курс был из 25 человек, а конкурс - 26 человек на место. Такие же маленькие наборы были на минно-торпедный и артиллерийский факультеты - по 25 человек. Единственный набор был 150 человек на факультет химического оружия. Но это не химическое оружие в чистом виде, а там было три специальности – ядерщики, противоядерщики  и ракетное топливо. Потом, когда через пару лет началось создание ракетного оружия в стране, а специалистов нет,  наш факультет раздули до училища и отправили в севастопольское училище имени Нахимова, которое вот сейчас, в результате присоединения Крыма, возрождено. Оно  полностью в то время называлось так:  Черноморское   высшее военно-морское  училище реактивного  оружия   имени Павла Степановича   Нахимова.

 Окончил  я его в  59-м году,  из нашего выпуска 90 человек ушло в армию. Я имею в виду свободные войска, потому что, как оказалось, только моряки готовили специалистов-ракетчиков. И вот мои однокашники, они далеко пошли по службе именно в войсках. Те, кто остались в военно-морском флоте, тоже были достаточно востребованы. Я дослужился до начальника отдела ракетных корабельных комплексов . В трех энциклопедиях упомянута моя фамилия, лауреат Государственной премии за создание зенитно-ракетных корабельных комплексов 2-го поколения. Мы же одновременно модернизировали  и  первое  поколение тоже. Должен сказать – то,  что я принял на вооружение, до сих пор служит.

Много говорят о системе воспитания, которая была в то время. Вот судите сами: к концу 1945-го года в стране не было ни одного беспризорника. Страна, пережившая такую тяжелую войну, когда погибло очень много взрослых людей, множество детей было выброшено на улицу, тем не менее была создана целая система детских домов, ремесленных училищ, фабрично-заводского образования. То есть к концу 45-го года убрали детей с улиц. Вот именно такую систему детского воспитания - приучение с малолетства к труду, не мешало бы возродить  ныне.   

                      

 

 


Поделиться


Фото