Екатерина Ивановна Никонова

Екатерина Ивановна Никонова

Родилась я 3 декабря 1922г. в селе Смоленском Смоленского района Алтайского края, где мама работала учительницей начальных классов. Через 3 дня меня крестили, назвали Екатериной, а запись в ЗАГСе о моем рождении сделали 9 декабря. Эта дата указана в моей метрике и, соответственно, в паспорте. Записали меня по фамилии и отчеству моего отца.

Моя мама, Прохорова Варвара Павловна, после окончания в 1919 году Николаевской женской гимназии в г. Бийске, закончила краткосрочные курсы учителей и с осени 1919г. работала учительницей начальных классов в различных селах Алтайского края: Сростки, Карасуки, Смоленском и др. Гимназию она закончила с золотой медалью, но саму медаль не получила, т.к. после революции 1917г. медали уже не давали, а дали только справку о награждении.

Мой отец, Никонов Иван Васильевич, в 20-е годы квартировал в с. Смоленском вместе с кавалерийской частью Красной Армии, где он служил ветеринарным фельдшером. Здесь он встретился с моей мамой. Летом 1922г. мама приезжала с ним к своим родителям в Бийск, чтобы их познакомить. Осенью 1922г. часть, в которой служил отец, перевели в Восточную Сибирь, где шла гражданская война, и вскоре связь с ним прервалась. Возможно, он погиб. Мама мне о нем никогда ничего не рассказывала. Я о нем знаю со слов моей бабы и тети Саши. Баба рассказывала, что он хорошо играл на гитаре и пел романсы.

Регистрации брака у моей мамы с отцом не было. Но, тем не менее, мне дали фамилию и отчество отца, т.к. в деревне знали, что он мой отец. Из-за отсутствия регистрации брака мама претерпела много огорчений. За это ее осудили родственники и особенно соседи в Бийске, которые помнили ее скромной гимназисткой. Наверное, лет с 3-х я это чувствовала, так как соседи при виде нас с мамой сокрушенно покачивали головами.

После отъезда тети Саши мама, уходя на работу, нанимала мне на несколько часов няньку. Спала я в люльке, подвешенной на крючке к потолку. У люльки внизу была петля и нянька, сидя рядом на табурете, продевала ногу в петлю и качала люльку. Сосать мне давали, как тогда было принято в деревнях, размоченный кипяченой водой белый хлеб, завернутый и завязанный в чистую тряпочку. Иногда мама меня ненадолго оставляла одну. Школа была недалеко от дома и на переменках мама заходила домой, чтобы покормить и перепеленать меня. Мама до года кормила меня грудным молоком. После работы, когда мама проверяла тетради и готовилась к урокам, она качала ногой мою люльку.

Лет с 2-х она уже брала меня с собой в школу, и я сидела у нее в классе где-нибудь в уголке и играла, или рисовала, или слушала, как отвечают ученики.

Учеников было мало. Поэтому в одной стороне класса сидели ученики 1-го класса, а в другой 2-го класса. В следующих учебных годах соответственно 2 и 3 класса, и 3 и 4 класса. И мама по очереди с ними занималась. Сначала одному классу объяснит урок и даст задание, а пока они выполняют его, переходит  к ученикам другого класса. Все сидели тихо, внимательно  слушали и выполняли задание. Я хорошо помню, как я сидела у мамы в классе, и мне было интересно.

До 4-х лет я жила с мамой в деревне, но каждый год на летние каникулы мама приезжала со мной к своим родителям в Бийск. После 4-х лет до 12-ти, с зимы 1927г. до лета 1934г., я жила без мамы у её родителей в Бийске. В это время из всех их шестерых детей при них оставалась только их младшая дочь, школьница Тамара. О детских моих годах, о жизни в деревне и у бабы, если Бог даст, я напишу отдельно. Летом, когда мама приезжала на каникулы в Бийск, она занималась моим физическим воспитанием. Особенно мне запомнились утомительные для меня, воздушные и солнечные ванны в жаркие летние дни. А водные процедуры мне нравились.

В 1934г. маму перевели на работу в Бийск, и мы жили уже все вместе. С 1930г. я училась в школе, которую закончила в 1940г. с аттестатом отличника. Летом 1940г. я и моя подруга по школе, Тоня Бухалова, послали свои документы и заявления в Московский Институт Цветных Металлов и Золота на металлургический факультет и были приняты на 1-й курс без экзаменов, как отличницы. В Москве жили в общежитии, 6 девочек в комнате. Жили дружно. Питались в дешевых столовых института и общежития. В общежитии всегда в титане был кипяток. Утром и вечером пили чай с булкой, которую макали в сахарный песок, было вкусно.

Я и Тоня сдавали экзамены на 5, получали стипендию. Мама мне ежемесячно посылала немного денег. Тоне тоже посылал отец. В 1940г. впервые в СССР ввели плату за обучение в институте, но нас с Тоней от оплаты освободили, как отличниц.

В июне 1941г. я закончила 1-й курс института. Началась Великая Отечественная война, и я уехала в Новосибирск, к родственникам. На руках у меня была зачетная книжка о сдаче экзаменов за 1-й курс института, а аттестат об окончании 10-ти классов остался в архиве института. В Новосибирске в это время жили баба, деда, тетя Саша с дочерью Идой и тетя Нина с мужем и двумя детьми, дочерью Людмилой и сыном Вячеславом. Туда же в июне приехала из Бийска мама, чтобы устроиться на работу в Новосибирске и жить вместе с родными. Но когда она обратилась в Городской отдел народного образования с заявлением о работе в школе, ее направили в сельскую школу Кыштовского района Новосибирской области, куда она уехала к 1 сентября 1941г. Подробно об этом я писала в альбоме с фотографиями мамы.

Меня же сразу по приезде в Новосибирск мобилизовали на все лето 1941г. на работу в пригородный колхоз. Осенью 1941г., по возращении из колхоза, я поступила на работу на Ленинградский оптико-механический завод (ЛОМЗ), эвакуированный в Новосибирск. Работала сначала учеником сборщика оптико-механика. В 1942г. получила 2-й разряд сборщика оптико-механика, а в 1943 – 4-й разряд. Работали по 11 часов в день с одним выходным днем в неделю. Обедали в заводской столовой, по карточкам. В конце месяца почти всегда приходилось работать сверхурочно ночью; то есть, днем мы работали до 17 часов, уходили домой отдохнуть, а к 23 часам возвращались и работали всю ночь и следующий день до 17 часов. Завод выпускал военную продукцию, которая нужна была фронту.

В проходную завода подавали список фамилий, по которому мы проходили для работы в ночь. В проходной строго контролировали не только время прихода и ухода, но и тщательно осматривали, не несут ли что-нибудь с завода. В связи с последним обстоятельством со мной был такой казус. В конце зимы 1943г. я мылась в городской бане, и вскоре у меня образовался сильный нарыв на левой груди. Возможно, у меня была какая-то ранка или царапина и через нее попала инфекция. Тетя Саша работала в поликлинике Горисполкома, где были очень хорошие специалисты, и она показала меня хирургу. Он сказал, что это грудница и нужно срочно сделать операцию, и назначил прийти на следующий день к 13 часам. Не помню в какой день и время я ходила на первый прием к врачу. Возможно, это был выходной день. Но в день операции я, как всегда, утром пришла на работу и сказала бригадиру, что к 13 часам мне нужно идти на операцию, и он выписал мне увольнительную. Идти нужно было минут 45. День был ясный, солнечный. Под ногами поскрипывал снег. Я боялась операции, но я шла и думала, что часа через 2 я пойду обратно, и все будет позади. После операции мне рану не зашили, но положили туда тампон и тщательно забинтовали. И я пошла обратно на завод. Пришла, разделась и села на свое рабочее место. Наркоз еще не отошел и я боли не ощущала. На заводе я только женщинам сказала, что у меня грудница. Но в мое отсутствие они сказали об этом бригадиру и мастеру. Ко мне вскоре подошел мастер и сказал, чтобы я немедленно шла к врачу и взяла больничный лист. Все высказывали мне свое сочувствие, особенно мастер. Незадолго до этого у его жены, которая кормила грудью ребенка, тоже была грудница, и она очень  страдала. Мне выписали увольнительную, но в проходной охранник, увидев у меня сильно выступающую под пальто левую часть груди, спросил, что я несу, и обхватил меня руками за оперированное место. Я вскрикнула от боли, расстегнула пальто и показала, что я забинтована после операции. Бинты проходили через плечо и были видны. На больничном я была дня 3, у меня быстро все зажило, я ведь не была кормящей матерью.

В ночную смену нам выдавали бесплатно и без карточек 1 стакан кефира и 2 кусочка хлеба. На все продукты у меня была рабочая карточка, мне полагалось 800г хлеба в день, в то время как детям и служащим выдавали 400г, а иждивенцам 300г. Остальные продукты практически не отоваривались, только в столовой отрезали талоны на макаронные изделия и на крупу. Сахар и конфеты в магазине отоваривали, но я уже норму не помню.

Жила я в семье тети Нины в доме, где была одна комната и кухня. Дом они купили на паях с дедой. В комнате спали тетя Нина, ее муж Сергей Гаврилович и двое детей. На кухне около печки спал деда, а я в углу за шкафом. Еще в кухне стоял обеденный стол. Жили мы одной семьей, питались вместе, не голодали, но все время хотелось есть. У меня была рабочая карточка, у тети Нины и деды иждивенческие, у ее мужа служащая, у детей детские. За хлебом, сахаром и конфетами в магазин ходил деда. При доме был небольшой огород. Когда Сергею Гавриловичу от завода, где он работал главным бухгалтером, дали участок земли за городом, где мы сажали картошку, жить стало лучше.

Вместе со мной на заводе работали и другие местные девочки, которые были моложе меня. Когда нам первый раз мастер сказал, чтобы мы в 17 часов шли домой, а потом вернулись к  23 ч. работать  в ночь, одна девочка сказала, что она спросит на это разрешение у своей матери. Мастер сказал, что по законам военного времени этот вопрос решает не мама, а директор завода. Мне же трудно было работать ночью без сна. Правда, когда была работа, то было не до сна. Но иногда были перерывы в работе, так как механические и гальванические цеха не успевали поставлять детали для сборки.

Наш сборочный цех находился в большом светлом зале. Вдоль длинной наружной стены зала с большим количеством окон располагался длинный деревянный верстак, за которым сидели сборщики на некотором расстоянии друг от друга. Сидели на удобных вращающихся табуретах с круглыми сиденьями, которые можно было устанавливать по своему росту. За нашими спинами на некотором расстоянии от нас располагались столы с деталями для сборки и небольшие токарные станочки, на которых нам приходилось иногда подтачивать некоторые детали. Все оборудование было привезено из Ленинграда. Под верстаками внизу были полки, куда мы клали свои личные вещи. И вот, ночью, во время простоя в работе я, поборовшись некоторое время со сном, не выдерживала, забиралась на нижнюю полку верстака и, свернувшись калачиком, засыпала там. Другие девочки спокойно сидели и разговаривали. Когда приходил мастер и спрашивал: «А где Катюша?» -  девочки показывали где я. Мастер говорил: «Ну, пусть спит, пока не поступят детали». Обычно свои операции по сборке я делала качественно, и ко мне редко возвращался прибор на переделку после испытаний у военпреда.

Осенью 1943г. я поступила на 1-й курс вечернего отделения Новосибирского института военных инженеров транспорта, на основании зачетной книжки московского института. Учиться мне очень хотелось. И это давало право работать на заводе 8 часов, а не 11. Летом 1944г. я окончила 1-й курс этого института. На заводе в это время было вывешено объявление о наборе учащихся в Ленинградский институт точной механики и оптики (ЛИТМО), который находился в поселке Черепаново Новосибирской области и готовился к реэвакуации в Ленинград. Я подала заявление и была зачислена на 2-й курс оптического факультета. С завода меня откомандировали на учебу в ЛИТМО.

Из Новосибирска в Ленинград мы ехали группой из нескольких студентов во главе с преподавателем. Директор ЛИТМО выдал нам командировочные удостоверения, на основании которых мы приобретали ж.д. билеты и получали по карточкам хлеб и другие продукты на дорогу. Ехали в общем вагоне несколько дней. Приехали в Ленинград в конце сентября, опоздав на  3 недели к началу учебного года. Нас разместили в общежитии по 4 человека в комнате. Вплоть до середины декабря 1944г. занимались в неотапливаемых аудиториях и жили в неотпливаемом общежитии. Восстановлением отопительной системы во внеурочное время занимались студенты под руководством мастеров. А студентки  во внеурочное время ходили на уборку кирпичей и мусора разбомбленных домов.

После занятий в холодных аудиториях мы шли в Публичную библиотеку, где топили и было тепло, можно было сидеть без пальто и шапок. Правда, там мы частенько вместо учебников читали запоем художественную литературу. Тем не менее, училась я хорошо.

К середине декабря 1944г. отопление в институте начало работать, и нас из общежития переселили в одну из больших аудиторий института. Кровати и тумбочки стояли впритык друг к другу, но было тепло, и мы были рады. К занятиям готовились в читальном зале института.

В феврале 1945г. и в общежитии была восстановлена отопительная система, и мы вернулись туда.

С конца сентября 1944г. по февраль 1949г. я училась в ЛИТМО. Получала стипендию. Дипломную работу я защитила в феврале 1949г. на «отлично».

В 1947г. я вышла замуж за ленинградца Пескарева Николая Александровича, сохранив свою фамилию. Он был старше меня на много лет. Работал преподавателем теоретической механики и теории машин и механизмов в ряде институтов Ленинграда. В совершенстве знал немецкий и французский языки.

Жили мы в 20-ти метровой комнате коммунальной квартиры на Обводном канале, дом 132, кв. 20

По окончании института меня распределили на работу в Ленинграде, хотя других ленинградцев, не имевших семьи, распределяли в другие города: Новосибирск, Йошкар-Ола, Киев, Загорск. Мне дали направление на Государственный оптико-механический завод (ГОМЗ, впоследствии ЛОМО).

С марта 1949г. по февраль 1952г. я работала в ЦКБ ГОМЗа инженером-конструктором в лаборатории оптических приборов. В течение первого года я  занималась испытанием и исследованием вертикальных оптиметров, предназначенных для измерения концевых мер длины, так называемых плиток Иогансона, методом сравнения их с эталонными мерами длины. А также разработкой технических условий на изготовление и контроль новых марок оптиметров бо̕льшей точности.

В следующем году я участвовала в настройке и исследовании вывезенного из Германии интерференционного прибора – Урмасштабкомпаратора. Прибор этот предназначался для измерения метровых штриховых мер длины интерференционным методом сравнения с эталонной концевой мерой. При этом эталонная концевая мера использовалась длиной 20 мм, и она, как бы, многократно накладывалась на измеряемую метровую штриховую меру. При настройке и измерении в приборе используются источник белого света, лампа накаливания и источник монохроматического света, ртутная лампа с интерференционным фильтром для выделения зеленой линии ртути.

 На заводе К. Цейсс̕а этот прибор разрабатывался, как эталонный. Он должен был устанавливаться в отдельном помещении с постоянной температурой воздуха и на специальном, изолированном от здания, основании. Здесь же он был установлен в углу общего помещения лаборатории. Руководил работой немецкий специалист, доктор Кюне, бывший сотрудник фирмы К. Цейсс, привезенный из Германии на ГОМЗ вместе с группой других специалистов. Сначала с доктором Кюне работала другая сотрудница нашей лаборатории. Когда она ушла в декретный отпуск, начальник лаборатории поручил мне эту работу.

Мне работать с доктором Кюне было легко, так как я хорошо понимала его по-немецки, а он всегда все подробно объяснял, учил меня и привил мне навык работы с интерференционными приборами. Сам он по-русски не говорил, но многое понимал. В лаборатории сидела русская переводчица немецкого языка, и доктор Кюне с ее помощью разговаривал с начальником лаборатории или другими сотрудниками завода, или сотрудниками ГОИ (Государственного Оптического Института), приходившими обсудить с ним некоторые вопросы. Но переводчица была филолог по образованию, и частенько доктор Кюне звал меня на помощь. Переводчице (солидной даме) это очень не нравилось, но она терпела. Иногда переводчицу вызывали к немецким специалистам в другие лаборатории, тогда тоже мне приходилось выполнять ее роль. С немецкого языка на русский я переводила легко, а с русского на немецкий мне было трудно. Я выучила язык самоучкой, поэтому я могла делать грамматические ошибки, но техническую и физическую суть я излагала правильно.

В некоторые дни доктор Кюне давал мне задание, и я одна работала на приборе. Он в это время по поручению зам. начальника ЦКБ по научной части Ивана Алексеевича Шошина собирал на оптической скамье какую-нибудь установку для исследования различных оптических объектов: сложных объективов, дифракционных решеток и т.п. После сборки установки он звал меня к себе и начинал объяснять принцип ее работы и показывал результаты. Я внимательно слушала, иногда задавала вопросы, но в целом я понимала. Однажды я в уме возгордилась, что он так меня ценит, что все рассказывает. Он, наверное, увидел это по выражению моего лица, и тут же я получила щелчок по носу. Он, как бы, между прочим, сказал мне: «Я потому вам рассказываю, что хочу проверить ход моих мыслей и ясность изложения». Больше я уже не заносилась, а радовалась тому, что имею практику в языке и расширяю свой профессиональный кругозор.

Обращаясь ко мне, доктор Кюне называл меня по имени, Катя. Тем более что и предыдущая сотрудница, которая работала с ним, была моя тезка.

Доктор Кюне и другие немецкие специалисты жили в отдельных благоустроенных квартирах в Невском районе. На работу их возили на автобусе до Финляндского вокзала. Оттуда они ехали на трамвае или, ради моциона, шли пешком. Зарплату они получали высокую, каждый соответственно своей квалификации. Доктор Кюне получал 5 000 рублей. У него было шестеро  детей. Как рассказывала переводчица, жена его не умела планово вести хозяйство. В первые дни после зарплаты они роскошествовали, а потом садились на скудный рацион. Обедали немецкие специалисты в заводской столовой в отдельном зале. После обеда доктор Кюне выкуривал трубку с ароматным капитанским табаком.

Дети его хорошо говорили по-русски, учились в русских школах и ходили в русские детсады. Старшая его дочь закончила 10 классов на отлично, единственная во всей школе. Вопрос о вручении ей медали отличника руководство школы согласовывало с высшими инстанциями города. Затем она поступила в институт физической культуры им. Лесгафта. Мне доктор Кюне рассказывал, что его  дети частенько начинали быстро разговаривать между собой по-русски, чтобы родители не поняли, о чем они говорят.

На заводе я многому научилась, и это очень пригодилось в дальнейшей моей работе. На работу я ходила с удовольствием, мне все было интересно. Только очень утомляла дорога. Приходилось ездить почти через весь город на двух трамваях, с пересадкой у Финляндского вокзала, а потом еще идти по горбатому мосту над ж.д. путями и по Чугунной улице до завода. Дорога занимала более часа. Вставала в  6 часов утра, чтобы не опоздать. В те годы за опоздание на 20 минут отдавали под суд. Я ни разу не опоздала. По утрам меня будил муж. Я часто не высыпалась. Еще и потому, что в те годы принято было оставлять работать сверхурочно. Сталинские времена! Поэтому приезжала домой поздно, очень уставшая, а зимой и замерзшая в холодных трамваях. Иногда я просила мужа обойтись на ужин кофе с грецкими орехами и тортом, которые я покупала рядом с домом. Еще выручали брикеты с готовой гречневой кашей. Их можно было сварить за 10 минут и есть со сливочным маслом, запивая томатным соком. Это было очень даже вкусно. Продукты тогда были натуральные. Без консервантов!

Начальником лаборатории на заводе был Павел Дмитриевич Рудаков, в прошлом геодезист-практик. В нашей лаборатории работала его жена Мария Аркадьевна Лебединская. Это была красивая худощавая брюнетка с голубыми глазами. Свои вьющиеся, слегка покрытые сединой, волосы она укладывала в пучок. Они с Павлом Дмитриевичем учились в институте, а по окончании изъездили всю страну в изыскательских партиях по геодезической съемке местности и установке триангуляционных вышек.

Отец Марии Аркадьевны преподавал геодезию в их институте, и был автором учебника и ряда научных трудов по геодезии. Обо всем этом любил рассказывать Павел Дмитриевич, когда оставлял нас работать по вечерам. Лаборатория размещалась в огромном вытянутом помещении длиной более 30 м. Павел Дмитриевич сидел в торце помещения, у короткой стены, слева от входа в лабораторию и оттуда, занимаясь своими делами, время от времени, обозревал всех сотрудников.

Обычно спустя 1,5-2 часа сверхурочной работы, Павел Дмитриевич подходил к кому-нибудь из сотрудников, садился рядом и сначала интересовался работой, а потом начинал лирические воспоминания. О том, какая Мария Аркадьевна была красивая, как он за ней ухаживал, как интересно они работали в экспедициях и т.д.

Как только появлялась пауза в его рассказах, я говорила: «Павел Дмитриевич, можно я поеду домой? Мне далеко ехать, лучше я пораньше лягу спать и завтра со свежей головой поработаю». Он разрешал.

Надо сказать, что сам он не спешил домой. Он жил в полученной от завода 3-х комнатной благоустроенной квартире со своей семьей: женой, тещей, сыном старшеклассником (вундеркиндом) и 3-х летней дочерью, от рождения недееспособной. Она была совершенно беспомощна. Могла только лежать. Ни сидеть, ни есть самостоятельно не могла. Памперсов тогда не было. А поесть она любила, и была довольно крупная и полная. Днем за ней ухаживала теща. По ночам к ней вставала Мария Аркадьевна, поэтому она всегда не досыпала. В обеденный перерыв она быстро съедала свои бутерброды, пила чай и спала, сидя за своим столом, до конца обеденного перерыва.

В середине 60-х я неожиданно встретила Марию Аркадьевну на пр. Смирнова (ныне Ланское шоссе). Она была совершенно седая, но с той же прической и по-прежнему привлекательна. Она рассказала, что живет с сыном, он не женат. Дочь умерла 13-ти лет, пережив свою бабушку и отца. Павел Дмитриевич скончался от язвы желудка. Я ей рассказала о себе, больше мы с ней не встречались.

Когда меня приняли на завод мне дали оклад 800руб., это в 3 раза превышало мою стипендию, я была довольна. Но на заводе тогда для инженеров была сдельно-премиальная оплата труда. И вот, спустя 3 месяца, когда Павел Дмитриевич сказал мне: «Екатерина Ивановна, я Вам со следующего месяца прибавлю зарплату», я с испугом ему ответила: «Нет, нет, я еще не заслужила этого». Но, тем не менее, он мне начал прибавлять зарплату. Через 3 года, к моменту моего увольнения, оклад у меня был 1400 руб. А когда я прощалась с Павлом Дмитриевичем, он припомнил этот разговор о прибавлении зарплаты и сказал, что ему тогда очень понравилась моя скромность.

В феврале 1951г. в ЦКБ завода было вывешено объявление, в котором сообщалось, что проводится дополнительный прием в аспирантуру ГОИ. Приводился перечень необходимых документов и назначался недельный срок подачи документов и сдачи экзаменов. Мне очень хотелось поступить в аспирантуру, но я сомневалась, что в недельный срок я не смогу хорошо подготовиться и сдать экзамены. Я посоветовалась с мужем, и он сказал: «Подавай заявление, готовься и сдавай экзамены; если не сдашь, то тебе не будет стыдно, т.к. срок подготовки очень маленький». Еще я посоветовалась с доктором Кюне, и он тоже советовал подавать заявление и обещал помочь при подготовке к экзамену по специальности. На заводе мне  написали хорошую характеристику и дали рекомендацию.

Экзамен по специальности можно было сдавать по реферату. Реферат я написала на интерференционную тему, в которой я хорошо разбиралась. Я написала его на основе моего заводского отчета по настройке и исследованию Урмасштабкомпатора. Вводная часть реферата должна была содержать общие сведения об интерференции.

Я попросила доктора Кюне написать для меня это введение. Он написал его, пользуясь книгой Максвелла, которую он легко читал по-английски. Он написал об этом две страницы письменными готическими буквами, которые я не умела читать. Я могла легко читать печатный готический шрифт, который отличается от письменного шрифта. Поэтому мой муж переписал текст латинскими буквами. Я же перевела и написала его на русском языке и сделала из него краткое изложение для реферата. Впоследствии доктор Кюне, шутя, спрашивал меня: «Так кто же из нас сдал экзамен?».

Экзамен по специальности я сдала на «отлично» и в тот же день на отлично сдала экзамен по немецкому языку. Требовалось перевести текст с немецкого языка на русский. И, прочитав небольшой рассказ по-немецки, кратко  пересказать его на немецком языке.

На подготовку и сдачу третьего экзамена по истории КПСС у меня оставалось 2 дня. Я лихорадочно все дни  и вечера читала толстый том истории КПСС, старалась запомнить даты и содержание и с полным абсурдом в голове  пришла на экзамен. Принимала его комиссия из трех человек: зам. директора ГОИ по кадрам, он же, по-моему, парторг; заведующая аспирантурой Мария Михайловна Гусева и еще кто-то третий. Мне предложили рассказать о троцкизме. Я спросила: «Можно  мне начать рассказывать с конца, с момента разоблачения троцкизма?»  Мне разрешили. А о разоблачении троцкизма я много помнила еще из школьной программы, ведь школу я закончила отличницей. Об этом я рассказала хорошо. Не помню, что я еще к этому добавила. Наверное, что-нибудь маловразумительное. Больше мне вопросов не задавали. Вид у меня был измученный и сконфуженный. Мне сказали подождать в коридоре. Через некоторое время вышла Мария Михайловна и сказал мне, что комиссия надо мной сжалилась и поставила мне 4, ведь два других экзамена я сдала на 5.

Документы и списки сдавших экзамены были направлены из ГОИ в Москву в Министерство оборонной промышленности на утверждение. Когда пришел ответ из Министерства, то по поводу меня было написано, что молодые специалисты должны проработать на производстве 3 года. Поэтому мне нужно поработать на заводе еще 1 год, а в 1952г. снова подать заявление в аспирантуру, тогда меня утвердят и зачтут мне экзамены, сданные мною в 1951г.

В течение 1951г. я по-прежнему работала в лаборатории оптических приборов. Занималась технической документацией и гос. испытаниями различных приборов: новых типов оптиметров, измерительных компараторов, стереокомпараторов. Вместе с сотрудниками центральной измерительной лаборатории завода проводила гос. испытания большой измерительной машины. А так же выполняла отдельные поручения начальника лаборатории, в том числе по работе с доктором Кюне.

В конце 1951г. мне удалось поговорить с Владимиром Константиновичем Прокофьевым, доктором физико-математических наук, начальником лаборатории спектральных приборов в ГОИ, в один из его приездов на завод в лабораторию спектральных приборов, которую он курировал. Я спросила, не может ли он взять меня в качестве аспирантки в свою лабораторию в ГОИ. Он вспомнил меня, как студентку ЛИТМО, где он преподавал физическую оптику, и я сдавала ему экзамены. Задал мне несколько вопросов о моей работе на заводе, семейном положении и есть ли у меня дети. Детей у меня не было. Его предыдущая аспирантка за три года аспирантуры ничего не сделала по диссертационной теме, но зато, как она ему сказала, родила двоих детей. Я сказала, что мой муж пока не хочет детей. Он согласился быть моим руководителем и обещал в следующий приход на завод предложить мне на выбор несколько тем для диссертации. Через неделю он передал мне для обдумывания 5 тем. Когда я внимательно причитала этот список, то указанные там темы были мне абсолютно незнакомы, т.к. относились к области атомов и атомной спектроскопии. Для работы над ними требовалось университетское образование. Я же закончила технический институт. Поэтому я посоветовалась с доктором Кюне. По поводу 4-х тем он мне сказал, что многие физики занимались этими вопросами, они очень трудные и положительных результатов не получено. По поводу пятой темы под названием «Исследование аномальной дисперсии паров металлов в ближней ультрафиолетовой вакуумной области спектра методом крюков на интерферометре Рождественского», он сказал. Что ничего не знает о методе крюков, но посоветовал выбрать эту тему. Здесь идет речь о работе на интерферометре, а с интерферометрами разного типа я хорошо знакома. Остальное узнаю в процессе работы. Я так и сделала, и, как  оказалось, это было правильно.

Некое рациональное зерно моего характера, наверное, дано мне от рождения. Это проявилось в мои школьные годы, когда я училась в 8-10 классах школы-десятилетки. Школа находилась далеко от дома. Дорога пешком занимала 45 минут. По дороге в школу я кратко в уме вспоминала, что нам было задано на предстоящие уроки. Сидя на уроках, я очень внимательно слушала объяснения преподавателей и старалась все запомнить. А по дороге домой я опять в уме все это повторяла, чтобы не тратить дома время на подготовку. Дома я выполняла только письменные задания и с увлечением читала художественные книги. Их я брала в школьной библиотеке.

Перед отправлением моего сына Игоря в школу, я так же напутствовала и его.

О семейной жизни, разводе с мужем в начале 1960г. (он не хотел иметь детей), о рождении у меня Игоря 04.09.1961г., и самоотверженной помощи моей мамы в его воспитании, со дня его рождения и вплоть до ее кончины 05.01.1976г., я хочу написать отдельно. Здесь же я рассказываю о моем трудовом пути.

Коль скоро я упомянула о моих школьных годах, хочется рассказать еще об одном. Уроки у меня мама никогда не проверяла. Только в конце недели смотрела отметки в моем дневнике и расписывалась. Занималась я самостоятельно. По вечерам мы с мамой садились за один стол. Она с одной стороны, а я с другой. Мама проверяла тетради, а я делала уроки. Один год, после продажи дедой дома и до покупки другого дома, мы снимали  жилье в доме, где не было электричества. Поэтому у нас над столом висела 7-ми линейная керосиновая лампа. И я, пользуясь тем, что лампа слабо светит, а мама по близорукости плохо видит, прибегала к такой уловке. Сделав уроки, я оставляла на столе учебник и тетрадь, клала на колени художественную книгу, и в полутьме читала ее. Когда мама говорила, что пора спать, я отвечала, что еще не сделала уроки. Из-за этого я тоже испортила зрение, и в 9 классе мне выписали очки (-0,75D), но я их не носила. Просто попросила пересадить меня на первую парту.

С февраля 1952г. по 1956г. я училась в аспирантуре ГОИ в спектральной лаборатории и одновременно работала там же на полставки младшим научным сотрудником. В аспирантуре я занималась 4 года. В 1953г. мне изменили тему диссертации и  в связи с этим продлили на 1 год срок аспирантуры. Теперь объектом исследования были пары металлов в плазме угольной дуги постоянного тока, горящей при пониженном давлении воздуха. Требовалось определить силы осцилляторов спектральных линий ряда металлов в области видимого спектра методом крюков Рождественского. Эти сведения нужны были для ракетной техники. Мне надо было разработать конструкцию и чертежи вакуумной камеры для дуги с откачкой воздуха форвакуумным насосом, охлаждением корпуса камеры проточной водой и возможностью быстрого разъема камеры для ввода в кратер угольного анода исследуемой смеси солей металлов. Взяв за прототип описанную в литературе подобную камеру, я начертила чертежи камеры в сборке, а также чертежи всех деталей камеры. Камеру изготовили механики нашей лаборатории. Манометр для измерения давления воздуха в камере и стеклянные краны, изготовленные стеклодувами института, я разместила на деревянной доске, прикрепленной к раме интерферометра. С большим трудом мне удалось найти вакуумные резиновые трубки для соединения всех элементов откачки. На складе в тот период их не было. Я ходила по разным лабораториям, где были вакуумные установки и буквально их выпрашивала. Как правило, мне не отказывали.

4 года аспирантуры – это самые счастливые годы моей работы. Здесь мне очень пригодились уроки доктора Кюне. Теперь я могла самостоятельно собирать установки не только на оптической скамье. Я собрала и настроила интерферометр Рождественского для выполнения экспериментальной части диссертационной темы. Для этого мне принесли со двора института брошенную большую чугунную плиту на железной раме с четырьмя опорами. Плиту эту обнаружил во дворе научный сотрудник нашей лаборатории Георгий Петрович Старцев. Показал мне ее и ломом освободил ее опоры изо льда. Потом такелажники института принесли ее в нашу комнату. Плита была в хорошем состоянии, черного цвета. На плите я собственноручно сложила из кирпичей, песка и цемента две стойки для установки на них двух головок с зеркалами интерферометра. После того, как я соединила кирпичи смесью песка и цемента, я сделала для стоек опоки из фанеры. Все это я делала, руководствуясь справочником Хютте, который дал мне муж. Потом эти опоки я разобрала и окрасила стойки черной матовой краской. Кирпичи, песок и фанеру я приносила со двора института, цемент купила, а головки с зеркалами имелись готовые в лаборатории. Консольно к плите я прикрепила две небольшие оптические скамьи. Одну для источника света и осветительной оптики, другую для проекционной оптики, которая фокусировала интерференционные полосы белого света на щель трехпризменного автоколлимационного полутораметрового спектрографа. Таким образом, моя установка занимала половину нашей комнаты, где кроме меня сидели еще две сотрудницы. Они занимались изучением научной литературы и установок пока не имели.

Для совмещения оптических осей интерферометра и спектрографа я ломом поворачивала раму интерферферометра. Опоры рамы оканчивались металлическими шайбами и легко скользили по деревянному полу.

Камера с исследуемой дугой была укреплена на плите посредине между головками интерферометра на пути одного из его лучей. В камере предусмотрены два окна для входа и выхода пучка лучей, просвечивающего плазму дуги. Окна герметически закрыты стеклянными плоскопараллельными пластинками.

Прежде чем начать юстировку интерферометра я тщательно изучила статью академика Д.С. Рождественского по этой теме. В ней рассматривается очень сложная теория, без практических указаний как юстировать. Возможно, по наитию или вдохновению мне удалось, опираясь на эту статью, составить простую методику юстировки интерферометра Рождественского с использованием очень удобной небольшой автоколлимационной трубки Забелина. И я легко отъюстировала интерферометр. В это же время вместе  с КБ ГОИ я была занята разработкой небольшой серии интерферометров Рождественского по заказу МГУ им. Ломоносова для физического и химического факультетов.

Я составила технические условия на изготовление и контроль интерферометра Рождественского. Сделала описание пробора, куда включила методику его юстировки. Описание отпечатали в ГОИ типографским способом. Впоследствии я ездила в Москву в МГУ им. Ломоносова и там устанавливала, юстировала и сдавала заказчику приборы.

Параллельно с этой работой надо было сдавать экзамены по кандидатскому минимуму и выполнять экспериментальную работу по диссертационной теме. Кандидатские экзамены я сдала в первый год аспирантуры на отлично. В этом же году я изучала атомную спектроскопию. Сначала самостоятельно, а потом прослушала лекции В.К. Прокофьева, которые он читал в ЛИТМО для студентов физического факультета в объеме университетского курса.

Ежегодно надо было по 2 раза в году отчитываться о ходе диссертационной работы перед аспирантской комиссией. Периодически выступать с докладами на лабораторном семинаре по научным статьям, публикуемым в зарубежных журналах. Я для докладов выбирала статьи по моей тематике, опубликованные на немецком языке.

Чтобы выполнить весь объем работы, необходимо было много работать. Я приходила в институт в 10 или в 11 часов утра, а уходила часто в  23 часа.  Экспериментом я могла заниматься только после 17 часов, когда уходили с работы все сотрудники лаборатории, и освобождалась единственная в лаборатории фотокомната. К счастью, она располагалась в коридоре неподалеку от нашей комнаты. Результаты моего эксперимента я фиксировала на фотопленку, заряженную в кассету спектрографа. Сразу после фотографирования я мгновенно шла в фотокомнату, вынимала пленку из кассеты, маркировала ее, проявляла, промывала и клала в фиксаж. Вновь заряжала кассету, мгновенно шла к установке и фотографировала следующую операцию эксперимента. После этого снова бежала в фотокомнату, вынимала предыдущую пленку из фиксажа, промывала и в определенном порядке развешивала ее на просушку. С новой пленкой я проделывала ту же процедуру, что и с первой и так далее продолжала эксперимент до 21 или 22 часов. Потом я выключала установку, водяное охлаждение камеры дуги, собирала высохшие пленки, сверяла их маркировки с записью в журнале, укладывала пленки вместе с журналом в коробку для дальнейшей обработки и уходила домой. Мне важно было появиться дома до 24 часов, иначе муж был недоволен. Хорошо, что мне удалось найти женщину из нашего дома, которая за небольшую плату готовила в будние дни еду на обед и на ужин. Муж был сыт и не сердился. А этой женщине я говорила, чтобы она пообедала у нас, и она тоже была довольна. Она работала посменно сутками в кочегарке нашего дома. Она же мне за определенную плату делала уборку в коммунальной квартире.

Утром и днем на работе я занималась различной технической работой по подготовке проб к экспериментам, оформлением каких-либо заказов в мастерские или в отдел снабжения, готовилась к семинару или занималась обработкой пленок, полученных накануне. Я проводила исследования аномальной дисперсии методом крюков Рождественского паров различных металлов в плазме угольной дуги постоянного тока, горящей при пониженном давлении воздуха. Надо было измерять расстояния между криками у различных спектральных линий металлов и на основании этих измерений вычислять силы осцилляторов.

Как только я начала получать результат эксперимента, Владимир Константинович Прокофьев стал очень интересоваться моей работой, и часто заходил ко мне в конце рабочего дня. Рассматривал полученные фотопленки и результаты их  обработки и давал рекомендации по дальнейшему проведению эксперимента. Давал мне указания, по каким материалам работы я должна писать научные статьи. Статьи я писала самостоятельно. Потом согласовывала тексты с В.К. Прокофьевым и далее оформляла  их для печатания в научных журналах. В  первой статье была описана экспериментальная установка, дана ее оптическая схема и чертеж камеры дуги в разрезе. В остальных приводились непосредственные результаты измерений сил осцилляторов.

Интерес Владимира Константиновича к моей работе был вызван еще и тем обстоятельством, что сам В.К. по окончании университета работал там лаборантом в лаборатории Д.С. Рождественского и был его учеником. Тогда всем, окончившим университет, давали должность лаборанта. И первая научная работа В.К. была посвящена исследованию аномальной дисперсии в парах щелочных металлов методом крюков Рождественского.

В дальнейшей своей работе В.К. занимался теми вопросами, которые необходимы были отечественной промышленности: спектральным анализом, разработкой спектральных приборов, как опытных образцов в ГОИ, так и серийных  на оптико-механических заводах. Когда в 1955г., В.К. по  состоянию здоровья, переехал в Крым и работал в Крымской астрофизической обсерватории под Бахчисараем, он успешно занимался вопросами астрофизики, солнечными и космическими исследованиями. В частности, он определил количественное содержание кислорода в атмосфере Венеры, применив оригинальный, разработанный им, метод статистической обработки целого ряда фотографий спектров поглощения в атмосфере Венеры. Результаты его вычислений в пределах точности измерений совпадают с результатами американских астрофизиков, полученными на другой аппаратуре и другим методом. За свои исследования космоса В.К. Прокофьев был приглашен в середине 60-х годов на 1-й съезд космонавтов, который происходил в Греции, на родине Икара и Дедала. Одновременно с работой в Крыму, В.К. оставался научным консультантом ГОИ. Часто приезжал в ГОИ и неоднократно выступал на научных семинарах ГОИ с научными докладами о своих работах в Крыму. Очень интересно рассказал об этом съезде космонавтов, где присутствовали советские и американские космонавты, ученые и исследователи космоса.

В Греции, помимо научных заседаний, для делегатов съезда были организованы экскурсии  в достопримечательные места. В частности, они посетили Дельфы при храме Аполлона, где в Древней Греции предсказывали судьбу Пифии. Русских делегатов съезда в экскурсии сопровождал грек, который хорошо говорил по-русски. Вернувшись вечером с экскурсии в гостиницу, В.К. высказал свои впечатления в сочиненном им гекзаметром довольно длинном стихотворении. Текст его он  передал утром гиду греку, который перевел его на греческий язык. И на прощальном вечере В.К. прочитал его по-русски, а грек по-гречески. В ГОИ на семинаре В.К. тоже прочитал его, звучало оно завораживающе.

Весной 1955 г. аспирантская комиссия, настоятельно рекомендовала мне прекратить дальнейшие эксперименты и по полученным результатам начать писать и оформлять диссертацию и готовить материалы к защите. Я так и поступила, тем более что Владимир Константинович был с этим согласен.

В июне 1956 г. я защитила диссертацию на ученую степень кандидата физико-математических наук на Ученом совете ГОИ. Моими оппонентами были сотрудники ЛГУ: член-корреспондент АН СССР Сергей Эдуардович Фриш и доцент, профессор, доктор физико-математических наук Николай Петрович Пенкин. Вскоре ВАК утвердил мою защиту, выслал диплом кандидата физико-математических наук, который был мне вручен Ученым секретарем ГОИ, Константином Ивановичем Тагановым.

В июле 1956 г. а г. Львове проводилась научная конференция по спектроскопии, куда были командированы с докладами сотрудники ГОИ, в том числе и я. Я выступила с тремя докладами по моей диссертационной работе. Доклады вызвали большой интерес, было задано много вопросов и желающим я давала авторские экземпляры наших статей. Это было первое мое выступление на общесоюзной конференции.

С июня 1956 г. до сентября 1968 г. я работала в ГОИ, в той же лаборатории, младшим научным сотрудником.

В сентябре 1963 г. я с мамой и 2-х летним сыном переехала в 2-х комнатную квартиру кооперативного дома по ул. Новосибирской 21, где и проживаю по настоящее время. Моя комната 20 м² в коммунальной квартире перешла в собственность государства. Моя мама приехала ко мне из Новосибирска в августе 1961 г., а тогда приезжающих родителей прописывали без права на площадь. Мама очень переживала из-за этого. Но в кооперативной квартире она это право обрела и успокоилась.

Работая в ГОИ я по-прежнему занималась исследованиями в области спектроскопии атомов. Выполняла эту работу по объему и уровню, соответствующую должности старшего научного сотрудника. Однако в ГОИ я такой должности не получила.

23 сентября 1968 г. я уволилась из ГОИ. Днем я получила трудовую книжку и, когда вышла из проходной, встретила зам. директора ГОИ по науке Евгения Николаевича Царевского, возвращавшегося с обеда. Я с ним поздоровалась,  а заодно и попрощалась, объяснив, что ухожу во ВНИИМ на должность старшего научного сотрудника. Он спросил: «А что в ГОИ никак?». Я ответила: «Никак».

24 сентября 1968 г. я была принята во ВНИИМ им.Д.И. Менделеева на должность старшего научного сотрудника с окладом 300 руб., пройдя по конкурсу на эту должность. Работала в колориметрической лаборатории, руководимой  Елизаветой Николаевной Юстовой. Она создавала эталон цвета, в состав которого входил спектрофотометр. Меня она пригласила для усовершенствования и аттестации спектрофотометра для видимой области спектра. Свою работу я выполнила и удостоилась выдвижения на Доску Почета ВНИИМ. Эталон цвета был создан и утвержден в 1975г. Вскоре Е.Н. Юстова защитила докторскую диссертацию на ученом совете ГОИ по своим работам в области колориметрии.

 В дальнейшем колориметрическую лабораторию перевели в ранг сектора и присоединили к фотометрической лаборатории, во главе которой поставили нового руководителя. Мне предложили заняться гос. испытаниями и проверкой спектрофотометров для измерения коэффициентов отражения зеркальных и матовых образцов белой поверхности из молочного стекла в более широком диапазоне спектра. Этой темой я занималась, имея рабочие контракты с оптико-механичеким заводом Загорска и метрологическим отделом ГОИ.

Из ВНИИМ'а меня неоднократно посылали на совещания специалистов стран членов СЭВ, которые происходили в 1971г. в ГДР, в г. Потсдаме; в дальнейшие годы в Польше, в г. Варшаве, в Венгрии в г. Будапеште, а также в СССР, когда совещания проводились территориально во  ВНИИМ или в гостинице «Советская».     

В 1971 г. в ГДР я делала два доклада от колориметрической лаборатории, причем второй доклад я делала сначала по-русски, потом по-немецки. Дело в том, что когда мы утром пришли на совещание, то оказалось, что переводчица немецкой делегации не могла прийти утром и нам предложили уйти, а потом вернуться к 14 часам, когда придет переводчица. Делегации каждой страны имели своих переводчиков, которые синхронно переводили с русского на их родной язык. Рабочий язык совещания был русский. Тогда я робко сказала, обращаясь к немецкой делегации по-немецки, если они согласны извинить мои грамматические ошибки в немецком языке, то я смогу сделать свой доклад и по-немецки. Они с радостью согласились. Это был последний день работы совещания и после 13-ти часов у всех было свободное время. После окончания заседания немцы высказали мне свое одобрение и уважение.

В марте 1982 г. я была уволена из ВНИИМ в  связи с сокращением штатов. Для меня это было полной неожиданностью, т.к. в нашей лаборатории не было претендентов на должность старшего научного сотрудника. Как мне потом объяснили, директор ВНИИМ просто сократил из лаборатории эту штатную единицу с окладом 300 руб. и отдал этот оклад одному из своих мальчиков-референтов. У меня от расстройства началась  гипертония, хотя до этого я всегда была гипотоником. Игорь еще учился в институте, пенсия у меня была 120 руб., стипендия Игоря 45 руб.

С апреля 1982 г. до 1985 г. я работала сначала рядом с домом на Ленинградской станции скорой помощи сестрой-хозяйкой с материальной ответственностью. Работала с  8 ч  до 15 ч, без обеденного перерыва. Перекусывала на рабочем месте. Получала 120 руб. плюс пенсия 120 руб. на выходные дни я оставляла в дежурной комнате по 20-25 чистых халатов и пару простыней. Врачи, при необходимости, меняли грязные халаты на чистые. Но, если не оставляли грязные, то записывали свои фамилии в журнале, который я оставляла на столе. Иногда они забывали это сделать, и тогда бывала нехватка халатов, а иногда и простыней. Поэтому через год я перевелась на другую станцию, на должность суточной санитарки с окладом 70 руб. Как санитарка я дважды получала бесплатные путевки в санаторий «Старая Русса», ездила в платную турпоездку в Румынию и в круиз по Средиземному морю (21 день). Как санитарка я просила самую дешевую путевку за 1300 руб. Я как раз получила по страховке 1000 руб., а 300 руб. я добавила из своих небольших сбережений в сберкассе. В 1985 г. я съездила в круиз и уволилась со станции скорой помощи.

С 1985 г. до марта 1992 г.  работала от Комбината Трудпром №9 гардеробщицей-уборщицей на заводе по производству алюминиевой фольги. Работа посменная, сутки через трое суток, с правом ночного сна. 

От Трудпрома я ездила по платной путевке в Румынию на 14 дней, по профсоюзной летала на 5 дней в Среднюю Азию и ездила на  7 дней по Великим Северным озерам на теплоходе от Петрозаводска. В Петрозаводск мы приехали утром на поезде. На вокзале нас встретил гид. Отвез в гостиницу. Потом нас повезли на автобусно-пешеходную экскурсию по городу. Это очень чистый, тихий и уютный город, весь утопающий в зелени, по которому мы еще гуляли самостоятельно до позднего вечера. Переночевали в гостинице, а утром поплыли на теплоходе по Онежскому и Ладожскому озерам, заходили в Кижи, Свирь, Валаам и другие достопримечательные места. Во все время пути нас вкусно кормили завтраком, обедом и ужином. Путевку мне полностью оплатил профсоюз. Обратно без остановок приплыли в Петрозаводск и на поезде вернулись в Ленинград.

От профкома кроме того были многочисленные бесплатные однодневные экскурсии выходного дня по городу и пригородам, с отправлением автобуса от Дома книги. На эти поездки я часто приглашала своих знакомых, т.к. в автобусе всегда были свободные места. Я приглашала несколько раз свою приятельницу по дому Ирину Михайловну Клячкину, большую любительницу экскурсий.

Завод, на котором я работала, находился на набережной реки Пряжки, неподалеку от дома-музея А.Блока. На работу ездила к 8 часам утра от метро «Черная речка» на трамвае 31 до пр. Маклина, откуда было десять минут ходьбы до завода. Работать мне было не трудно. Я считала, что это физическая зарядка, да за нее еще и деньги платят, правда, небольшие. Оклад 70 руб. плюс премиальные, всего около 80-90 руб. На эту работу меня устроила моя знакомая, Майя Борисовна Флегонтова, которая там уже работала ранее. В  случае надобности, мы с ней иногда подменяли друг друга. Все сотрудницы гардеробщицы были пенсионерки с высшим образованием. Работали дружно, никаких недоразумений не было. Впоследствии я туда устроила мою соседку Римму Федоровну Котикову, когда она вышла на пенсию. Она работала в гардеробе другого цеха. Итого я работала гардеробщицей-уборщицей шесть с половиной лет.

С 1 марта 1992 г. я только пенсионерка и бабушка. У моих детей, сына Игоря и невестки Тани, 10.07.1990 г. родилась дочь Алена (Елена). Когда я еще работала, то они иногда просили меня по вечерам побыть с ней, если они ездили в гости или в театр. После моего увольнения с работы они привозили ко мне Алену на субботу и воскресенье. Мы  с ней играли, гуляли. Часто в компанию к ней я приглашала Олю, внучку Нины Борисовны Кононовой, моей соседки по лестнице. Оля на 3 года старше Алены, они хорошо играли вместе. Я их кормила обедом и водила гулять, а на ужин Нина Борисовна приносила им оладьи или блинчики, она их очень вкусно готовила. Потом по вечерам они очень любили играть у меня в большой комнате. Устраивали себе под столом шалаш с помощью покрывал и одеял, брали туда настольную лампу и там играли. Любили устраивать в комнате  кавардак, шумно играли и весело смеялись. Я им разрешала при условии, что они потом все уберут. Они это выполняли, в большей степени Оля, как старшая. Алена была на подхвате. Конечно потом, когда Оля уходила, а Алена спала, я все сама убирала, как полагается, по своим местам.

Еще они любили играть в большом стенном шкафу маленькой комнаты, а дверь комнаты они закрывали, чтобы я к ним не входила без стука. Алена очень любила играть с Олей, она говорила: «Оля такая заводная, с ней интересно». Вслед за Олей и Алена лазила на деревья и крышу игрушечного домика на территории детского сада, куда мы ходили гулять. Детсадовских детей по субботам и воскресеньям не было, и туда приходили родители и бабушки с детьми.

В будние дни, если Алена заболевала и не ходила в детсад или школу, Таня просила меня приехать к ним. И тогда мы играли вдвоем с ней во все ее детские игры. Тогда я становилась, как бы ее сверстницей. Это ей нравилось, и она мною командовала. Она любила устраивать для меня музыкальные шарады. Играла на пианино 3-4 мелодии, называя каждый раз, что она играет. А потом играла какую-нибудь одну из них и спрашивала меня, что это? Из-за полного отсутствия у меня музыкального слуха я почти  никогда не угадывала. А она опять и опять играла и просила меня угадать. И опять с тем же успехом. Иногда она даже сердилась, думая, что я это делаю нарочно. У нее самой очень хороший слух, и ей было непонятно, как это я не могу ничего угадать.

Когда приходила с работы Таня, и я собиралась уходить домой, она просила поиграть с ней еще хоть полчаса. Я, конечно, соглашалась. Она закрывала дверь в комнату, чтобы Таня не заходила к нам. Мы играли с ней в различные путешествия, ездили в лес, на озера и т.д. Очень любила быть главной героиней во всех наших воображаемых поездках и путешествиях. Воображение у нее было богатое.

Иногда Таня просила меня встретить Алену из школы, покормить обедом и погулять. Я уходила домой уже вечером.

Когда Таня с Игорем уезжали куда-нибудь с компанией за город или в Финляндию, мы с Аленой вдвоем встречали Новый год. Когда она засыпала, я по поручению родителей подкладывала под елку подарки. Утром она их находила и очень радовалась. Долгое время она думала, что ночью их приносит Дед Мороз через форточку.

Таня и Игорь очень много времени, любви, внимания и заботы уделяли Алене. Таня с детства читала ей детскую Библию, и Алена очень серьезно к этому относилась. Однажды, когда мы с ней гуляли и о чем-то беседовали, она вдруг остановилась и сказала мне, показывая рукой на небо: «Бабушка, а ведь Бог все видит, Он все знает». Я, конечно, это подтвердила и сказала, что нужно быть доброй и всегда говорить правду. Ей было тогда лет 5. И еще помню, когда Игорь и Таня улетели на Новый Год куда-то в Европу, то после прощания с родителями Алена горько плакала, и я никак не могла ее успокоить. Тогда я ей сказала: «Хочешь, я расскажу тебе, как Бог сотворил мир?» И начала ей рассказывать. Она сразу же успокоилась и вскоре заснула.

Мне было очень  интересно заниматься с Аленой. Ведь, когда Игорь был маленький, я много работала, и с ним занималась моя мама. С Аленой я, как бы, восполнила упущенное. Я ее очень люблю. Она умненькая и добрая девочка. Но теперь они все живут в Америке. Улетели туда 15 апреля 2002 г., выиграв грин-кард. Прощаясь со мной, Игорь поблагодарил меня за то, что я оказывала внимание и поддержку Тане и Алене, когда они в этом нуждались, и просил меня привести в порядок наши семейные фотографии. Я думаю, что этим занятием он хотел отвлечь меня от грустных мыслей, связанных с их отъездом.

Сразу же после их отлета я начала оформлять фотоальбомы. Оформила альбомы, посвященные родителям мамы, маме, ее неженатому брату, трем замужним сестрам с их детьми и внуками. О каждом из них я написала свои воспоминания и аккуратно вклеила в фотоальбом родословное древо и эти воспоминания. Сняла ксероксы с родословного древа и воспоминаний и отослала их наследникам маминых сестер. Внучка тети Саша, живущая с семьей в Новосибирске, сын тети Нины и его дочь, живущие в г. Бердске Новосибирской области, отнеслись к этому индифферентно. Только Рита, дочь Тамары, ее муж и четверо их взрослых детей приняли эти сведения с благодарностью. Этой работой я была занята с мая 2002 г. по декабрь 2005 г. На этом моя работа остановилась.

Несмотря на эту мою занятость, я очень скучала по детям, мне хотелось их увидеть. И как только Игорь прислал приглашения в гости мне и своим соседям по дому в С-Петербурге, Лене и Юре Мякинековым, я вместе с ними полетела к детям 2 ноября 2002г. Тогда они жили еще очень бедно, но из-за возраста я не могла откладывать свою поездку. Вернулась я от них 2 декабря, накануне своего восьмидесятилетия. Я увидела, что жизнь их налаживается к лучшему, экология там хорошая, законность соблюдается и полицейский – друг человека. Это я поняла из эпизода, который рассказала Таня. Игорь повез Таню утром на машине в центральный город штата Коннектикут (около часа езды), чтобы она сдала экзамен на водительские права. Но экзамен задерживался, а ему надо было днем возвращаться в свой город, т.к. он работал во вторую смену.  Таким образом, Таня осталась одна в большом городе. Когда она сдала экзамен и вышла на улицу, было уже темно, кругом много темнокожих людей, и ей стало неуютно и страшно. И она не знала, как ей добраться до дома. Когда она увидела белокожего полицейского, то обрадовалась, подошла к нему и объяснила ситуацию. Он ее упокоил, отвел к автозаправочной станции, попросил подождать его и через 5 минут приехал за ней на полицейской машине и совершенно бесплатно отвез ее к дому. Убедился, что она открывает свою парадную дверь, помахал ей рукой и уехал.

Живут они в небольшом городке штата Коннектикут. От них до Нью-Йорка 2,5 часа езды на машине. Вдоль скоростной трассы пышно растут большие деревья, даже ливанские кедры, которые плодоносят. От проходящих машин слышен только шум, и нет никаких запахов выхлопных газов. На мой вопрос: «Что здесь особо очищенный бензин, что нет запаха?» Игорь ответил: «Бензин такой же, но очень хорошая регулировка двигателей машин».

Относительно соблюдения законности: все работающие граждане неукоснительно ежемесячно заполняют декларации о своих доходах, передают их в банк и оплачивают соответствующие налоги. В конце первого года жизни моих детей в США налоговая инспекция вернула им 1500 долларов за переплату налогов. Точно так же в конце года налоговая инспекция может прислать извещение в случае недоплаты налогов. Я вернулась из Америки успокоенная. Игорь звонит мне каждую неделю по воскресеньям в 18 ч, не пропустил ни одной недели. Вскоре их материальное положение улучшилось. Они работают по специальности, имеют хорошую оплату труда, купили квартиру в кооперативном коттеджном квартале, в кредит, с рассрочкой в течение 15 лет. Они граждане США, средние американцы, основные налогоплательщики. Сохранили гражданство России.

 

Летом 2009 г. прилетал на три недели Игорь. Повидался со всеми своими друзьями, по школе, институту, совместной работе и  другими. Подарил и настроил мне телевизор Sony новой модели. Устранил течь в мойке, заменив кран-смеситель. Наш сантехник не смог этого сделать, так как не нашел, где протекает.  До прилета Игоря я мойкой не пользовалась больше года. Еще Игорь купил и установил новую арматуру в сливном бачке унитаза. До этого мне приходилось держать бачек без крышки и рукой поднимать и опускать клапан. Игорь все это сделал, не спеша, но быстро и качественно. При Игоре же я установила счетчики горячей и холодной воды; установку делал специалист от Водоканала.

 Еще в конце 2001 г., перед отъездом в США, Игорь позаботился о том, чтобы мне было удобно и комфортно жить в квартире. На всех окнах и балконной двери установил стеклопакеты. Полностью переоборудовал кухню. Выбросил старую громоздкую мебель и по своим чертежам заказал на мебельной фабрике современные элементы напольной и настенной кухонной мебели с тумбой для мойки. Пока изготавливали мебель, нанял квалифицированных мастеров, которые сделали качественный ремонт кухни и мест общего пользования. Купил новую газовую плиту фирмы Bosch, вытяжку для плиты, и современную стиральную машину на 5,5 кг белья. Вместе с мебелью компактно установил все это оборудование вдоль длинной стены кухни.

Еще следует сказать о том, что в 1991г. крестились Алена и Таня в церкви Дмитрия Солунского за Удельном парком. Игорь был крещен в младенчестве в Никольском соборе, когда мы жили еще в коммунальной квартире на Обводном канале. Я дала маме метрику и свой паспорт, и она с Ольгой Алексеевной из нашего дома отнесли Игорька и крестили.

Я же в 90-х годах начала воцерковляться. Произошло это благодаря, как я тогда думала, случайной встрече с Елизаветой Алексеевной Волковой, старше меня лет на 15. Когда я поступила на работу в ВНИИМ, она к тому времени уже в течение многих лет работала руководителем оптической лаборатории. И я видела, как она спокойно и выдержанно руководила многочисленным коллективом своей лаборатории. Когда ей исполнилось 55 лет, она оформила себе пенсию, отказалась от руководства лабораторией, но осталась работать на должности старшего научного сотрудника. Работающим пенсионерам в те годы пенсию не платили. На место руководителя лаборатории она рекомендовала своего бывшего аспиранта, защитившего кандидатскую диссертацию. Уволилась она из ВНИИМ еще до моего сокращения.

Наша встреча с ней произошла при следующих обстоятельствах. В конце 80-х годов я в поисках отоваривания талонов на подсолнечное масло для себя и детей, оказалась в магазине на Петроградской стороне; туда должны были вскоре привезти масло. Но когда привезли масло, то очередь передо мной выросла в 3 раза и я стала громко возмущаться. В этот момент входит в магазин Елизавета Алексеевна и, увидев меня возмущающеюся, поздоровавшись со мной, отводит меня в сторонку. Говорит, что не надо так себя вести, это не по-христиански. Говорит мне, что она верующая, ходит в храм, и вразумляет меня. Я успокоилась и попросила у нее разрешения прийти к ней и побеседовать на эту тему. Она дала мне номер своего телефона и адрес. Она как раз жила в доме, где был этот магазин. Когда я в первый раз пришла к ней, то так долго разговаривала с ней, что, наверное, ее утомила. Спохватившись, я просила ее извинить меня за столь длительную беседу. Впоследствии я так не поступала. Она давала мне читать православную литературу, советовала, какие книги мне надо приобрести; регулярно ходить в храм, исповедоваться и причащаться, пройти соборование и вообще наставляла. При жизни я молилась о ней, как о наставнице. После ее кончины я молюсь о упокоении ее души.

На Богослужения я начала регулярно ездить в 90-х годах на Карповку, в Иоанновский женский монастырь, построенный до революции Иоанном Кронштадским. Здесь же находится его усыпальница. Здесь я впервые исповедалась у о. Дмитрия (Галкина) и потом на исповедь уже ходила преимущественно к нему. Туда же я ходила несколько лет на соборование в Великий пост. А так как Алена часто болела, то я иногда тоже брала ее на соборование. Однажды мы ходили на соборование все вместе: Игорь, Таня, Алена и я. В 2001 г. я приводила к о. Дмитрию и Таню на ее первую исповедь.

Хочу еще раз рассказать об удивительной встрече, которая произошла у меня в этом храме в середине 90-х годов. В день памяти моей мамы, 5 января, я оказалась на панихиде рядом с моей соседкой по дому Людмилой Костецкой. У нее это тоже был день памяти ее мамы. После Богослужения мы вместе вышли из храма. На улице ярко светило солнце, был небольшой мороз, и мы пошли домой пешком. Я сказала, что я мороза не боюсь, т.к. родилась и жила до 17 лет в Сибири. Она спросила, где именно. И когда я ответила: «Родилась в селе Смоленском Смоленского района Алтайского края, а потом жила в Бийске» -  она вдруг остановилась, с удивлением посмотрела на меня и сказала, что тоже родилась в этом селе Смоленском в августе 1946 г. Но в годовалом возрасте родители увезли ее в Крым, в г. Ялту, где она жила с ними до окончания школы. Потом приехала в Ленинград на учебу и осталась здесь жить. Тогда наступила очередь и моему удивлению, мы оказались землячками по рождению, жильцами одного дома в С-Петербурге и прихожанками одного храма. Даже память наших мам приходилась на один день. Действительно, пути Господни неисповедимы!

  В наш дом Люда переехала в конце 70-х годов, и мы с ней при встрече просто здоровались и изредка обменивались одной-двумя фразами. Теперь же нас связывала крепкая дружба. Люда, как человек, воцерковленный ранее меня, осуществляла надо мной шефство. Она часто сопровождала меня в храм, давала читать православную литературу, показывала мне у себя фильмы на библейские темы или давала их мне для просмотра дома. Кроме того, она много помогала мне и в быту: приобретала по моей просьбе на православных выставках календари, свечи, духовную литературу и т.п. Если я заболевала, она покупала мне лекарства, продукты и вообще всегда была ко мне очень внимательна. Благодаря ее сопровождению я несколько раз побывала на ночных Рождественских и Пасхальных службах в храме Николая Чудотворца на Коломяжском проспекте. Но в 2009г. она переехала в Москву, чтобы жить вместе с дочерью и внуками.

С ноября 2006 г. и по сей день, я посещаю Воскресную школу для взрослых при нашем храме по изучению Библии и вопросов Богослужения. Занятия проводит о. Николай (Святченко). Вначале школу посещали в основном прихожане старшего возраста, но сейчас очень много молодежи. Некоторые приходят с детьми. После Богослужения мы приходим в большое помещение при ризнице, пьем чай, помолившись, и учимся. Дети играют в детской комнате или сидят с родителями. Школу посещают человек 30, иногда и больше. По окончании занятий мы вместе с о. Николаем поем: «Достойно есть…»

Моя работа по оформлению семейных  фотографии остановилась в конце 2005г. С 2006 г. я начала регулярно посещать Воскресную школу для взрослых. С большим интересом занималась изучением Ветхого завета, тщательно готовилась к занятиям, и свободного времени почти не оставалось. Альбом со своими фотографиями я только подготовила к оформлению.

 

Осенью 2010 г. я поняла, что мне надо продолжить эту работу и, как приложение к фотоальбому и родословному древу, начала писать свою биографию, т.к. мой сын многого обо мне не знает. Он родился, когда мне было около 40 лет.

Но эта работа оказалась для меня столь напряженной и трудоемкой, что в декабре я почувствовала сильную усталость, т.к. физических сил сейчас у меня мало. Только тогда я обратилась за советом  к о. Владиславу. А ведь с этого надо было начинать!

Отец Владислав благословил продолжить работу в меру моих сил и не спеша.

По его благословению и с Божьей помощью дальнейшая работа пошла у меня гораздо легче, без напряжения и усталости.

 

Конец 1-й части.

Октябрь 2010г. – 17.02.2011г.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Часть 2.

 Замужняя жизнь, развод, рождение и воспитание сына, бесценная помощь мамы.

Я вышла замуж за Николая Александровича Пескарева в 1947г., когда еще училась в институте. С ним я познакомилась осенью 1944г. в Новосибирске при следующих обстоятельствах. Я о нем много слышала от моего друга Миши Реймана, который с ним вместе работал в КБ военного завода. Миша говорил, что он очень образованный, эрудированный человек, высококвалифицированный специалист, ленинградец.

С Мишей мы вместе учились в 1943-44гг. на 1 курсе вечернего отделения Новосибирского института военных инженеров транспорта. Миша в начале войны приехал с родителями в Новосибирск из Одессы, поступил работать на завод и закончил 10-й класс вечерней школы. Он был на 2 года моложе меня. Мы с ним дружили, вместе делали курсовые проекты в чертежном зале института, после вечерних занятий он всегда провожал меня до дома, по воскресеньям мы ходили в кино. Как я узнала случайно от его друга, его отец и мать были очень недовольны и упрекали его, что он дружит с русской девушкой, а не с еврейкой. Из-за этого он даже ушел из дома и жил у своих знакомых, пока не обрел право дружить, с кем хочет. Мне он об этом не рассказывал. Миша мне рассказывал о своем старшем брате, который погиб на фронте под Одессой в первые дни войны. Брат в течение многих лет дружил с девушкой, полькой, очень любил ее и хотел жениться на ней, но родители не позволили. Миша очень жалел, что брат погиб, так и не познав радости семейной жизни с любимой девушкой.

У Миши был приятный и сильный голос, тенор, и, провожая меня, он довольно часто пел мне лирические украинские песни. Путь до дома от института занимал около часа. Когда мы шли по центральным улицам, то просто разговаривали, а после моста через речку Каменку мы шли по тихим провинциальным улицам и здесь Миша уже давал волю своему голосу. Он очень любил петь. Пел и русские лирические песни.

Осенью 1944г., когда мне представилась возможность поехать на учебу в Ленинград, я сказал об этом Мише и хотела обсудить с ним и узнать его мнение, но ему предстояло срочно ехать на работу в заводской колхоз, поэтому он дал мне адрес Николая Александровича и настоятельно советовал сходить к нему и обсудить с ним этот вопрос, тем более, что он ленинградец. Я сказала об этом маме, бабе, тете Нине и пошла в выходной день к Н.А. Он мне очень рекомендовал поехать на учебу в Ленинград и в разговоре со мной старался произвести на меня большое впечатление, попросил еще раз зайти к нему, и он даст мне рекомендательное письмо к своей знакомой, которая в Ленинграде сохраняет для него комнату. Когда я ему сказала, что это Миша дал мне его адрес и направил к нему, он мне ответил, что Миша хороший, но он еще очень молод. Сказал, что я ему очень понравилась, и советовал мне обратить внимание на него. Даже вспомнил Мазепу.

А потом он пришел к нам домой, познакомился с моими родными и сказал, что, когда он вернется в Ленинград, он будет обо мне заботиться и, если я буду согласна, мы поженимся. Меня очень смущало, что он был намного старше меня, но я предала Мишу и согласилась. Мне было немного страшно остаться в Ленинграде одной. Когда Миша вернулся из колхоза, я ему все это рассказала, он меня простил, и мы остались друзьями. На вокзал провожать меня поехал Миша.

Письма в Ленинград мне писали и Н.А., с  объяснениями в любви, мечтами о встрече со мной и нашей совместной жизни, и Миша, чисто деловые, о работе, учебе. Я им сообщала о своей жизни, учебе, субботниках и о чистке территорий разбомбленных домов.

Письма Н.А. не оставляли меня равнодушной, но я  их читала, испытывая смущение, неловкость и даже чувство стыда от его откровений. По прочтении я их сразу же уничтожала, т.к. хранить их было негде. Мы жили вчетвером, трое из нас учились в первую смену, а четвертая девушка, старшеклассница, училась во вторую смену, и в наше отсутствие исследовала содержание наших тумбочек и чемоданов. У меня из чемодана пропали деньги, которые я там держала. Потом пришлась все носить с собой.

В своих письмах я обращалась к Н.А. на Вы и с трудом стала называть его Николай, без отчества, по его настоятельной просьбе.

Осенью 1944г. я позвонила по телефону знакомой Н.А., к которой у меня было его запечатанное письмо. Это была Мария Георгиевна Гниловская. Она очень любезно дала мне свой адрес и пригласила к себе. Я приехала к ней из холодного, нетопленного института, вся замерзшая, вошла в ее огромную 4-х комнатную квартиру в старинном доме на Большой Зелениной улице, отогрелась и оттаяла. Она жила в этой квартире вдвоем со своим мужем, главным пивоваром завода «Красная Бавария». Только благодаря его работе на этом заводе им удалось выжить в блокадном Ленинграде. Оказывается, и в блокадные годы завод варил пиво для Кремля. А работникам завода давали зерновые продукты отхода от производства пива. М.Г. накормила меня обедом, мы попили чая и, только потом она стала читать письмо Н.А. И вдруг рассмеялась и говорит, что это в Колькином духе опекать молоденьких девушек. Она рассказала, что несколько лет была замужем за ним. Детей он иметь не хотел, и она мирилась с этим. Но с его постоянными изменами она мириться не смогла, и они разошлись, за два года до войны. Она поступила учиться в Университет на математический  факультет, и, пока она училась, Н.А. ей ежемесячно давал деньги на жизнь. Он преподавал в Политехническом институте, работал по совместительству в КБ завода «Электрик» и дополнительно зарабатывал, играя на кларнете в духовом оркестре этого завода. Дирижером оркестра был его друг Василий Лукич Базылев, а жена его, Елизавета Ильинична, была приятельницей М.Г.

Слушая М.Г., я сидела, как в воду опущенная. Только упомянула, что он не предупредил меня, что она его бывшая жена. Она ответила, что это тоже в его духе. И продолжала вполне доброжелательно дальше рассказывать о нем. Он приехал  в Ленинград из г. Аткарска Саратовской области вместе со своим другом Николаем Михайловичем Ивановым на учебу в институт. Это были первые послереволюционные годы. Они сняли вместе комнату. Н.А. поступил в Политехнический институт на факультет подъемно-транспортных машин и механизмов и одновременно в Технологический институт, на металлургический факультет, которые успешно закончил. Н.М. поступил в Технологический институт, по окончании которого всю жизнь в нем проработал преподавателем, а потом заведующим кафедрой станков, машин и механизмов.

Первое время по приезде в Ленинград они жили на деньги, которые зарабатывал Н.А., играя в каком-нибудь оркестре, ресторане или кафе на скрипке или кларнете. Потом Н.М. тоже нашел себе какую-то работу.  Впоследствии Н.М. с женой бывали у нас в гостях, и мы ходили к ним. Они жили в отдельной квартире с сыном и дочерью, школьниками.

Еще М.Г. сказала, что Н.А. человек очень интересный, прекрасно разбирается в живописи, музыке, литературе, знает немецкий и французский языки, очень любит поэзию, и любит наизусть читать стихи любимых поэтов, Бунина, Гумилева, Блока, Есенина. Но жить с ним трудно. О себе М.Г. рассказала, что она родом из Ставрополя. Ее близкая ставропольская подруга поехала однажды в гости в Ленинград к своим родственникам и там познакомилась с Н.А.. Они полюбили друг друга и поженились. Ее подруга была очень красивая, хрупкая девушка, очень женственная, но слабого здоровья и совершенно неприспособленная к практической жизни. Она не умела вести хозяйство, готовить обеды, и поэтому они питалась в случайных столовых, кафе, ресторанах. В основном они проводили вечера в театрах, концертах, на выставках и т.п., и в результате в ленинградском климате она заболела туберкулезом. Врачи советовали ехать на юг, и они приехали в Ставрополь к ее родным. В Ставрополе врачи сказали, что ей категорически противопоказано жить в Ленинграде, но она не хотела расставаться со своим мужем, а для него не было работы в Ставрополе. Они вернулись в Ленинград, где ей стало плохо, и она слегла. М.Г. приехала, чтобы ухаживать за ней. Но вскоре подруга умерла. Н.А. очень тяжело переживал ее утрату. А спустя какое-то время женился на М.Г. Она была молода, хозяйственна, любила его и была преданной женой. В момент моего знакомства с ней это была миловидная, я бы сказала, кокетливая, женщина среднего возраста с модной прической и маникюром. На ней было домашнее платье и красивый передник, т.к. она как раз заканчивала готовить обед.

Второе замужество М.Г. произошло почти при таких же обстоятельствах, как первое. В начале войны Университет эвакуировали, Н.А. направили на работу в Новосибирск, а М.Г. осталась в Ленинграде. Когда началась блокада, она обратилась к своему очень дальнему родственнику с просьбой о трудоустройстве. Он ответил, что у него, в свою очередь, есть к ней просьба–предложение. Они живут вдвоем с женой, детей у них нет, жена серьезно больна, сердечница, лежит в постели и не в состоянии себя обслуживать. Он просит М.Г. пожить у них, взять на себя заботы о его больной жене и немудреном блокадном быте. Так М.Г. оказалась в этой квартире. После смерти жены, которая вскоре и последовала, он сделал ей предложение и они поженились. Человек он солидный, по возрасту, комплекции и образу жизни. Родство их дальнее, детей иметь уже поздно. Брак их протекал спокойно и гармонично. Она еду готовила сама, уборку квартиры делала приходящая домработница. А свою комнату она пыталась сохранить для Н.А..

Обо всем этом М.Г. рассказала мне в первый же день нашего знакомства. Все эти сведения обрушились на меня столь неожиданно, что я была ошеломлена и даже очень обескуражена столь откровенными рассказами М.Г. о многочисленных изменах Н.А..

Я попрощалась с ней и уехала к себе в общежитие. Больше я к ней до приезда Н.А. не ездила. Один или два раза я звонила ей по каким-то поручениям Н.А. и она каждый раз приглашала меня в гости. Я благодарила, но не ездила. После его приезда я несколько раз ездила к ней по его просьбе. Но при наших встречах я держалась настороженно, так как всегда интуитивно чувствовала ее едва скрытое желание узнать о наших супружеских отношениях. Но я никогда ни ей, ни кому-либо другому об этом не рассказывала. Я считала, что это касается только нас двоих. Поэтому для всех оказался столь неожиданным мой развод с Н.А., о причинах которого я попытаюсь рассказать позже. Инициатором развода была я, и принять такое решение мне было непросто.

Впоследствии я была дружна с М.Г. до самой ее кончины. Я навещала ее и ежегодно по телефону или лично поздравляла с днем рождения. М.Г. бывала у нас в гостях, в нашей кооперативной квартире и приехала проводить в последний путь мою маму. На поминках познакомилась с моими родственниками, мамиными гимназическими подругами, моими друзьями из ГОИ и сотрудницами лаборатории ВНИИМ, поддержавшими меня в этот печальный день.

Когда М.Г. овдовела, то вместе с Базылевыми приходила к нам в гости на день рождения Н.А.. При этом Базылевы довольно бесцеремонно говорили Н.А.: «твоя жена сибирячка, вот пусть и приготовит нам сибирские пельмени». И мне приходилось готовить. Пельмени я очень быстро, ловко и красиво научилась лепить еще в детстве, когда мы это делали всей семьей. И я знала от бабы, как надо готовить тройной фарш из говядины, свинины и баранины, а при замешивании теста надо в воду добавлять немного водки. Но чаще всего у меня для гостей был рецепт другого блюда. По совету моей знакомой, Ирины Алексеевны Любимовой, технического секретаря Ученого секретаря ГОИ, я покупала на рынке телятину, большим куском, и запекала ее в духовке. По технологии Ирины Алексеевны я периодически поливала ее образовавшимся соусом, чтобы мясо было нежным и сочным. И получалось очень вкусно. Можно было подавать на стол в горячем  виде с гарниром и зеленью и в холодном виде для бутербродов. На дни рождения Н.А. приходили и другие его друзья, но за  один приход не более 3-х человек, плюю нас двое. Если приходил один гость, не в день рождения, то я покупала в Елисеевском магазине пару жареных рябчиков, они были очень вкусные.

С Ириной Алексеевной я познакомилась, когда она приезжала на завод с объявлением о приеме в аспирантуру ГОИ. Через нее я подавала свое заявление и документы о приеме в аспирантуру. Она же водила меня после сдачи экзаменов на собеседования с академиками А.А.Лебедевым и Н.П.Линнком, в чьих отделах проводились интерференционные работы. После собеседования, как сказала мне И.А., они дали уклончивые ответы. Поэтому я потом сама, как писала в 1-й части, обратилась к доктору наук В.К.Прокофьеву и он взял меня аспиранткой в свой отдел. И с того времени И.А. взяла меня под свою опеку и стала моей старшей приятельницей. Называла меня по имени, но обращалась на Вы. Она давала мне советы, как кормить мужа, вести хозяйство и т.п. Сама она была ранее несколько лет замужем за доктором наук И.А. Черным, начальником отдела ГОИ по научной фотографии, специалистом с мировой известностью. Но они разошлись, т.к. И.А. не хотела иметь детей из-за того, что в молодости болела туберкулезом. Он вскоре женился, и у него было двое детей. С И.А.. они остались в дружеских отношениях. И.А. была очень колоритным человеком. Она была хорошо образована, знала французский язык. Была, как ранее говорили, из «бывших». Это было заметно, как в ее прическе и внешнем облике: стройная, высокая, на вид строгая, так и в стиле ее одежды и манере поведения. Она прекрасно исполняла свою секретарскую работу. Всю документацию от Ученого секретаря она сама печатала быстро и без опечаток на машинках с русским и латинским алфавитами. Досконально  знала обязанности Ученого секретаря, и они ее, как ходили слухи, побаивались. Ученые секретари избирались на определенный срок, а И.А. бессрочно при них исполняла свою техническую секретарскую работу. К заседаниям Ученого Совета и научным семинарам института она всегда проверяла чистоту и порядок в Актовом зале, исправность освещения, работу микрофона и диапозитивной аппаратуры и т.п.. Жила она в доме рядом с ГОИ на Биржевой улице, в одной из комнат коридорной системы, где жили другие сотрудники института. На работу она приходила рано, а уходила частенько поздно, задерживаясь с оформлением документации или печатая по частным заказам соискателей кандидатские и докторские диссертации и научные статьи. Как женщина, она пользовалась успехом. Многие мужчины института считали за честь, если она принимала их приглашения посетить театр, концерт, выставку или ресторан.

Перед ее уходом с работы, а работала она до преклонного возраста, она получила от ГОИ однокомнатную квартиру на втором этаже в доме на ул. Пионерстроя, где я ее ежегодно навещала до самой ее кончины. В подарок от всех сотрудников ГОИ она получила сберкнижку на свое имя с очень солидным вкладом. Я в это время не работала в ГОИ и узнала об этом от своей приятельницы Ирины Васильевны Косинской, работавшей в ГОИ.

В этом доме получили квартиры и многие другие сотрудники ГОИ, т.ч. И.А. была в знакомом окружении. Жила она скромно, на свою пенсию. В универсам, который был почти рядом с домом, она ходила одна или в сопровождении более молодых пенсионных сотрудников ГОИ. Иногда они покупали ей хлеб и молочные продукты и приносили ей домой. Когда я приезжала к ней, она всегда была рада, рассказывала, кто ей звонит и приезжает в гости, что ей дарят, угощала меня вкусно заваренным чаем, печеньем. Потом мы шли с ней гулять. У них около дома много зелени, два пруда с утками и много скамеек для отдыха. Я обычно привозила ей в подарок хорошие шоколадные конфеты, обязательно свежие, иначе она их относила на помойку, как сама мне рассказывала.

Однажды летом она позвонила и попросила приехать к ней и сходить в сберкассу, где она хотела взять деньги на какую-то покупку. Я тогда уже работала от Трудпрома всего одни сутки через 6 дней. Я сразу же приехала к ней и повела  под руку в сберкассу. Я заполнила для нее расходной чек на названную ею сумму, списав с первой страницы сберкнижки номер сберкассы и номер расчетного счета, она расписалась и встала в очередь в кассу, а я отошла в сторонку. Она получила деньги, потом подозвала меня к себе, чтобы я посмотрела, правильную ли взятую ею сумму вписали в сберкнижку. Я посмотрела, все было правильно. Она аккуратно убрала деньги и документы в свою сумочку, и я повела ее под руку домой. Шли мы медленно, у нее уже плохо ходили ноги, можно сказать, что я ее, по сути дела, тащила на себе. И по дороге я вдруг ей сказала: «И.А., я ведь даже не посмотрела на сумму вашего вклада!» она рассмеялась и сказала: «Я об этом знаю, потому я именно Вас и попросила сходить со мной в сберкассу». Это было в духе И.А.

Хотя это не имеет никакого отношения к моему замужеству, но хочу рассказать, что для меня было большой радостью, когда в конце мая 1945 г мои Бийские соклассники Вася Смоленцев и Боря Бабинцев, возвращаясь домой после фронта, специально поехали через Ленинград, чтобы посмотреть город и навестить меня. Мой адрес они узнали от моей подруги Тони Бухаловой, которая жила в Бийске. К счастью, случилось так, что я в это время была дома. Я и девочки моей комнаты встретили их радушно. Они пришли со своими ординарцами, и по их знаку ординарцы выложили нам на стол из  своих вещмешков богатое угощение в виде нескольких банок американской тушенки и сгущенного молока и кирпич белого хлеба. Мы их сердечно поблагодарили, хотели накрыть на стол, но от застолья они категорически отказались. Тогда девочки деликатно ушли, а мы побеседовали и вспомнили наши школьные годы и всех наших соклассников. О своих фронтовых годах они не рассказывали. Я не помню, в каких они были чинах, но орденов и медалей у них было много. Я была бесконечно рада видеть их живыми и благополучными. К сожалению, были они недолго, им еще надо было посмотреть город. И однажды ко мне заходил соклассник Володя Лудвиг, в морской форме и очень важный, он учился в Ленинграде, в училище Дзержинского. Сказал, что дружит с ленинградской  девушкой.

Осенью 1945г, неожиданно для меня, в Ленинград приехал Миша Рейман и поступил на 3-й курс механического факультета ЛИТМО, и жил в нашем общежитии, на одном этаже со мной. В письмах он не писал мне о таком своем намерении. По приезде зашел ко мне в комнату. Рассказал, что родители его уехали из Новосибирска, живут в Киеве, а он решил учиться в Ленинграде. Его друг, ленинградец, Юра Юрковский, с которым он вместе работал на заводе в Новосибирске и с которым познакомил меня, тоже вернулся в Ленинград вместе с женой и еще некоторые знакомые ленинградцы приехали из Новосибирска в Ленинград. Поэтому он будет здесь не одинок. Кстати, это Юра рассказал мне тогда о ссоре Миши со своей семьей из-за дружбы со мной.

Случайно встречаясь с Мишей в общежитии, мы дружески беседовали о своих делах. Иногда мы вместе ходили в кино. Но мы никогда не говорили о Н.А.. И также неожиданно для меня в это же время перестали приходить письма от Н.А.. Я это восприняла мужественно, хотя мне было больно и обидно. Близких подруг у меня не было, я никому не рассказывала о Н.А., все переживала молча. Не помню даже, писала ли я маме о том, что он перестал мне писать.

И вдруг, 31 декабря 1945г, когда мы с девочками вечером готовили к ужину винегрет, раздается стук в дверь и входит Н.А.. Я вся вспыхнула, смутилась, вышла с ним в коридор и не помню, что он мне говорил и что я ему отвечала. Он оставил мне свой адрес и номер телефона, где он остановился. Комната его не сохранилась, и ему пришлось снимать жилье. Только сейчас, когда я пишу об этом, мне подумалось, что, наверное, Н.А. узнал, что Миша поехал в Ленинград, и решил застать меня врасплох, но я была невинна.

Через некоторое время я позвонила ему, мы стали иногда встречаться. Я приезжала к нему, он меня подкармливал. Есть же я хотела всегда. Завтракала чаем и хлебом с сахаром, на ужин чай и картошка или винегрет. Обедала я по своим карточным талонам на мясо, рыбу и макаронные изделия в дешевой институтской столовой, где хлеб к обеду давали без талонов.  В профкоме института часто выдавали талоны на бесплатный соевый кефир и соевые шроты, которые можно было поесть по окончании занятий. Но они были очень невкусные. По карточкам нам продавали черного хлеба по 800гр в день, этого хватало с избытком. Продавали и сахарный песок, норму я не помню. Потом стали отоваривать по 600гр черного и по 200гр белого, белый был вкусный. Еще нам выдавали талоны на водку, мы их продавали около булочной, и на эти деньги лакомились эскимо. Это было сказочно вкусно.

Когда я приезжала к Н.А., он варил гречневую кашу из брикетов, которые он в большом количестве привез из Новосибирска, потом мы шли гулять, и я уезжала к себе в общежитие. Первое время по приезде он не работал, т.к. у него не было прописки. Потом М.Г. помогла ему временно прописаться у своей знакомой, и он устроился на работу на завод «Электрик». По ее же рекомендации он снял комнату. Как он мне передавал, М.Г. сказала ему, что у меня все на месте, все при мне; это относительно моей внешности и фигуры. Он вообще любил обо всем рассказывать, что не касалось его личных тайн. По воскресеньям мы ходили в музеи. Так продолжалось, пока он не получил от завода комнату в коммунальной квартире. Заводу выделили 4-х комнатную квартиру на пятом, последнем этаже дома 132 по Обводному каналу. Во время войны в эту квартиру попала бомба, она была частично разрушена и стояла невосстановленная. На заводе кроме Н.А. были еще сотрудники, нуждавшиеся в жилье. В числе их был инженер, член партии, Василий Иванович Куликов, и руководство завода поручило ему руководить строителями, занимавшимися восстановительными работами и за это ему была предназначена самая большая, 20 м², комната. Н.А.- 16м², комнаты по 14,5м² молодой бездетной паре и неженатому сотруднику. Завод выделил все строительные материалы, и оплачивал работу строителей. Ключи от квартиры были у строителей и у В.И.. Он говорил, что регулярно туда ходит, все контролирует и время от времени извещал, что нужны дополнительно личные деньги заинтересованных сотрудников на непредусмотренные сметой работы. Эти деньги ему вручались, больше всех давал Н.А.. Все терпеливо ждали, когда будет готова квартира. А В.И. под разными предлогами отодвигал сроки окончания работ и не хотел никому показывать квартиру. Наконец, у всех терпение лопнуло, и партком обязал его открыть квартиру и показать, в каком она состоянии. И тогда выяснилось, что там почти ничего не сделано, а личные деньги сотрудников В.И. пропил. Как оказалось, он был запойным пьяницей. Стало известно, что однажды он был назначен ночным дежурным по заводу и так напился, что пришедшие утром на работу пленные немцы нашли его спящим на полу, подняли, привели к директору и сказали: «Вот ваш камрад». Но это стало известно позже.

Ключи от квартиры у В.И. забрали, от надзора за работой отстранили. Строителям приказали срочно закончить все работы. И по окончании работ поручили Н.А. оформить документацию на квартиру у техника-смотрителя ЖЭУ о приемке сантехнического оборудования и косметического состояния квартиры и подписать акт о противопожарном состоянии квартиры в Районом Управлении противопожарной охраны. Все знакомые люди проинформировали Н.А. о том, что надо не только предъявить документацию и показать квартиру, но обязательно вручить конверт с соответствующим скромным вложением, иначе дело будет отодвинуто в долгий ящик. Потом Н.А. рассказывал, что в ЖЭУ он с этим справился легко. Но в Управлении противопожарной охраны он беседовал и показывал квартиру инспектору такого высокого ранга, что он очень долго  не решался, боясь оскорбить, вручить ему конверт.  А тот все говорил, что квартира в безопасном состоянии, но есть некоторые сомнения и т.п.. Наконец, Н.А., собравшись с духом, решился и сделал то, что от него требовалось, и вопрос сразу же был решен к их обоюдному облегчению, как заметил Н.А.

Когда на заседании профкома и парткома завода распределяли ордера, то Н.А. дали комнату 20м², как наиболее пострадавшему материально и потрудившемуся с оформлением документов, семейной паре комнату 16м², неженатому сотруднику 14,5м², а В.И. комнату рядом с кухней, тоже 14,5м². Впоследствии к  нему приехала из эвакуации мать, очень милая старушка. А жена с детьми не приехала.

В конце 1946г. Н.А. переехал в свою комнату, прописался. Мы зарегистрировались в ЗАГСе и я переехала к нему  и тоже прописалась. К этому времени я его уже называла на «ты», была увлечена и влюблена. После регистрации Н.А. сказал мне, что мне надо учиться, закончить институт, и пока мне детей иметь рано. Так началась моя семейная жизнь со всеми сложностями, с которыми я столкнулась впоследствии и о которых меня предупреждала М.Г.. но это произошло позже, а пока мы радовались, обретя свой дом, и понемногу его обустраивали. Я привезла из общежития свой чемодан и портплед с вещами, а Н.А. два чемодана, скрипку, кларнет и очень много книг, технических и художественных, на русском и немецком языках, которые он успел приобрести по возвращении в Ленинград. Он часто ходил в Дом книги и другие книжные магазины, в том числе букинистические, и покупал там книги. Мы поселились в совершенно пустой комнате, без всякой мебели. И я совсем не помню, как и где мы приобрели элементарную мебель первой необходимости. Наверное, Н.А. покупал ее без  моего участия, поэтому я не помню. Это потом, в 50-е годы у нас с Н.А. начался мебельный бум, и я в нем принимала самое активное участие. Тогда привозили из Германии и других соцстран много красивой мебели, продавали ее гарнитурами и в розницу. И мы заменили всю нашу обстановку на новую.

С самого начала нашей совместной жизни получилось так, что всеми финансовыми вопросами занимался Н.А.. Я же, каждый раз, получая стипендию, а потом зарплату, все деньги отдавала ему, а он мне каждый день выдавал на хозяйство. Я ему доверяла полностью. Возможно, еще и потому, что М.Г. мне говорила, что при их разводе он вел себя не мелочно. Ушел, ничего не взяв из дома кроме своих личных вещей, и еще щедро разделил имевшиеся у него деньги поровну, себе и ей, не говоря о том, что обеспечил ее во время учебы в Университете. Лишь спустя несколько лет я поняла, что он скуповат, а при нашем разводе вел себя отнюдь не щедро. Но это было потом.

С осени 1947г Н.А. работал на заводе «Электрик» по совместительству, а основной его работой стало преподавание теории машин и механизмов, теоретической механики и сопротивления материалов в различных институтах Ленинграда. Одно время он преподавал в какой-то военной академии, в районе Политехнического института, где учились иностранные студенты из Германии, Болгарии, Румынии и Китая. Он рассказывал, что хуже всех учились румыны, они много времени проводили с девушками, а лучше всех учились китайцы. И рассказал, что один китаец, очень успешно занимавшийся по всем предметам, только по русскому языку испытывал затруднения. Но однажды, когда преподаватель выразила сожаление, что он не очень успевает, он ответил: «не сразу Москва строился!». Она оценила его остроумный ответ, лед между ними растаял, и он стал успешнее осваивать русский язык.

В 1947г я училась на 4-м курсе, училась я хорошо, но часто болела ангиной. В Сибири у меня ни разу не болело горло. Я могла есть мороженую облепиху, сосать сосульки в детстве, не кутать горло, и оно у меня никогда не болело, в то время как у моей двоюродной сестры Иды горло болело часто. И в Ленинграде в начале у меня не болело горло. Но, уже живя на Обводном канале, я однажды в зимнюю сессию простудилась и слегла в постель с высокой температурой. Но к экзамену я готовилась, однако утром в день экзамена мне было очень плохо, но Н.А. заставил меня пойти на экзамен. Экзамен я сдала, но этот выход на улицу в промозглую погоду, как я думаю, стал причиной почти не проходящей никогда ангины. Во всяком случае потом я стала часто болеть ангиной, была очень худенькой, а к окончанию института выглядела как дистрофик. Это хорошо видно на фотографии нашей выпускной группы ЛИТМО. Н.А. же не болел, очень следил за своим здоровьем, делал гимнастику, обтирания холодной водой и т.п. Для души в свободное время играл на скрипке или кларнете. А я в свободное время очень любила ходить в кино, благо кинотеатр в Доме Цурюпы был почти напротив нашего дома.  Когда я заболевала, Н.А. мне сочувствовал и говорил: «Скрипучее дерево скрипит, да долго живет».

Я уже не помню, как и что я готовила, когда училась в институте. Наверное, самое необходимое я делала, во всяком случае никаких упреков от Н.А. не было. Я только хорошо помню, что когда Н.А. шел на работу на завод, то мне надо было обязательно всегда с вечера готовить ему большое количество бутербродов, завертывать их в салфетку, чтобы он утром взял их с собой. Утром он наливал себе в литровый термос кофе и брал его с собой. И надо было всегда разнообразить начинку бутербродов. Но в эти годы уже появились коммерческие магазины, и в обычных магазинах тоже можно было купить продукты. В институте он обедал в преподавательском буфете, там готовили вкусно. Сама я обедала в столовой института, а когда работала на заводе, тоже обедала в столовой.

 Вечером, если мы шли в филармонию, то перед концертом заходили в дегустационный зал, который находился рядом с филармонией, и там ели очень вкусную горячую гречневую кашу из брикета с двумя порциями сливочного масла и запивали томатным соком. К томатному соку я не сразу привыкла. Помню, как весной 1947г мы ходили в Гостиный двор покупать мне туфли, захотели пить и там в буфете Н.А. заказал 2 стакана томатного сока. В свой стакан он  насыпал соль, размешал и стал пить. Я сделала так же, но, пригубив, не захотела пить. Он строго  посмотрел на меня и сказал: «Пей, а то разведусь!». Я покорно выпила. Потом я очень полюбила томатный сок. Когда мы ходили в театр, то перед спектаклем всегда перекусывали в буфете театра.

По выходным дням мы выезжали за город в Сестрорецк, Курорт, Солнечное, Репино, Зеленогорск, Петергоф, Ломоносов, Пушкин, Павловск, Гатчину. Очень любили слушать концерты духовой музыки въ Павловске на открытой эстраде летом. А осенью любили гулять в парке Павловска, любуясь удивительно красивыми разнообразными красками деревьев. Это действовало очень умиротворяющее.

Часто посещали Эрмитаж, Русский музей, Академию художеств,  бывали в Кунст-камере. Старались всегда посещать художественные выставки. Н.А. всегда покупал нам абонементы в Большой зал филармонии, а в театр оперы и балета им. Кирова, сейчас Мариинский театр, у нас в течение многих лет  было по 2 абонемента на 2 места в 5 или 6 ряду партера. Иногда оказывалось, что и одном и в другом абонементе были одинаковые оперы или балеты, и мы могли  их видеть в исполнении разных артистов, и это было очень интересно. Я помню, что в «Спящей красавице» в одном спектакле танцевала Дудинская, уже довольно немолодая, а в другом, который был через несколько дней, молодая, начинающая балерина. Она танцевала хорошо, но Дудинская настолько филигранно исполняла свою партию, что я зачарованно смотрела только на ее порхающую фигуру и ноги и совершенно забывала о ее немолодом лице. Она танцевала божественно! Из  других балерин я помню Федичеву, Колпакову. Они пришли на смену Дудинской.

Н.А. привил мне интерес к классической музыке и укрепил  мою любовь  к живописи. Но, если вначале я с удовольствием слушала его комментарии в музеях, то потом, входя на выставку, я его настоятельно просила ничего мне не говорить, т.к. я хотела составить самостоятельное мнение об увиденном и только потом обсудить его с ним. Но очень часто он не выполнял мою просьбу и это меня очень  сердило. Со многими картинами русских художников я была знакома с детских лет по их репродукциям. Деда в дореволюционное время выписывал толстый журнал в твердом переплете, под названием «Нива». В моему времени он уже был в виде отдельных корочек, без корешка, с несколькими оторванными первыми и последними страницами. Но остальные страницы еще прочно держались на матерчатом переплете. Все страницы были целы. Корочки были из очень плотного картона и оклеены с лицевой стороны глянцевой серовато-голубоватой бумагой с каким-то рисунком (по-моему, там были изображены колосья) и названием журнала, а с внутренней стороны белой. Бумага была очень хорошая, плотная, белая, шрифт крупный, печать репродукций черно-белая, очень четкая. И до сих пор у меня стоят перед глазами, виденные там, картины Васнецова, Мясоедова, Саврасова, Левитана, Шишкина и др. Особенно четко помню картину Ярошенко «Всюду жизнь»

В журнале были рассказы для детей всех русских писателей. Напечатаны они были с твердым знаком и буквой ять. Но это меня не смущало. Многие годы я смотрела, читала и перечитывала этот журнал, и он мне никогда не надоедал. Я до сих пор помню некоторые из этих рассказов. Например, рассказы Л.Н. Толстого «Три калача и один бублик» и А.П. Чехова «Ванька Жуков». Иногда рассказы были иллюстрированы очень выразительными рисунками. Очень хорошо помню рисунок к рассказу И.С.Тургенева «Любовь», где воробьиха храбро наскакивает на пса, не подпускает его к выпавшему из гнезда птенцу, и пес от нее пятится.

К сожалению, этот журнал безвозвратно утерян. Осенью 1940 г. в Бийск приехала из Новосибирска тетя Нина и уговорила родителей продать дом и переехать в Новосибирск. Об этом я более подробно писала в комментариях к фотоальбому о бабе, деде, маме и тете Нине. После продажи дома они в спешке нашли для мамы, без всякой рекомендации, первую попавшуюся маленькую комнату в частном доме. Личные вещи мамы перенесли в комнату, а ящик с книгами и этим журналом отнесли на чердак дома. Кроме хозяев дома никто на чердак не ходил. Когда мама в начале войны в 1941 уезжала из Бийска в Новосибирск, она обнаружила этот ящик пустым. В числе пропавших книг были две очень дорогие, прекрасно изданные книги в отличном состоянии. Их мама получила от гимназии в награду за отличную учебу и поведение, о чем на форзаце книги имелась соответствующая запись, подпись директрисы и печать гимназии. Одна из книг была в светлом голубом шелковом переплете с серебряным обрезом. На обложке книги серебряным тиснением напечатано название, «Всемерные светочи: Гете и Шиллер». А под названием два их совместных портрета в профиль. Вторая книга, роман Д. Дефо «Робинзон Крузе» в светло-желтом шелковом переплете с золотым обрезом. Под названием напечатана очень красочная многоцветная картинка: попугай, сидящий на ветке или на плетне, ружье и еще что-то, я не помню. Когда я читала эти книги, то я обращалась с ними очень аккуратно. Об их пропаже я узнала, когда мама переехала ко мне в Ленинград в 1961г.

Теперь опять возвращаюсь к прерванному рассказу. После 4-го курса,  летом 1947г. во время каникул, я решила, посоветовавшись с Н.А., заняться изучением немецкого языка, чтобы свободно читать по-немецки. В школе и институте я учила немецкий язык, и основной фундамент знаний у меня был. Н.А. посоветовал мне начать с классического романа Sudermann'aFrau Sorge”.

Утром Н.А, уезжал на работу, а я ехала на пляж, на Кировские острова, взяв с собой пару бутербродов, термос с чаем, купальные принадлежности, а также немецкий роман, тетрадь с карандашом и немецко-русский словарь. Ехала я в свободном трамвае, доставала роман и начинала его читать, выписывая в тетрадь незнакомые слова с их переводом. На пляже, вперемежку с купанием, я занималась тем же. На обратном пути я старалась выучить по тетрадке незнакомые мне слова. Возвращалась домой за час до прихода Н.А, и готовила ужин. После ужина Н.А. спрашивал у меня содержание прочитанной части романа. Я подробно рассказывала, передавая все нюансы текста. Вначале это его удивляло, и он даже сам перечитывал текст и убеждался, что я все поняла правильно. Потом Н.А. меня уже не проверял. По мере приближения конца романа, мне встречалось все меньше и меньше незнакомых слов. Поэтому, читая в трамвае, я уже не вписывала в тетрадь незнакомые слова, а ставила на полях галочку, напротив строчек, где они встречались. На пляже я вписывала эти слова в тетрадь, а галочку аккуратно стирала резинкой. Так я закончила читать первый роман, и Н.А. дал мне роман другого автора, кажется, Вассермана. У этого автора был другой набор незнакомых мне слов, которые он многократно употреблял на протяжении всего романа. Так у меня все время пополнялся багаж слов. Главное заключалось в том, чтобы фабула была интересна. К концу двух каникулярных месяцев таких занятий я уже почти свободно могла читать художественную литературу, а техническую читать было совсем не трудно. Большинство романов, которые Н.А. покупал в букинистических магазинах, были напечатано готическим шрифтом, но я его легко читала.

 С тех пор я систематически читала интересные книги на немецком языке и, если мне встречалось незнакомое слово, то если в словаре в 20 тысяч слов я его не находила, тогда искала его в словаре 50 тысяч слов. Начиная с 1963г. вплоть до перестройки я выписывала на немецком языке журнал Роман-цайтунг по цене 1р80к за 12ноиеров в год. По-моему, он издавался в ГДР. Там печатались наряду с романами известных писателей романы современные. Впервые Распутина и В.Быкова я прочитала по-немецки именно в этом журнале. Лет 8 тому назад, из-за катаракты я стала плохо видеть, и всю литературу на немецком языке передала в школу 116. У меня остался только мой любимый Андерсен, 2 тома по-немецки, и роман Кнута Гамсуна «Виктория» тоже по-немецки. Может моя внучка Аленушка когда-нибудь захочет учить немецкий язык и прочитает их.

Во время учебы в институте я никакой научной помощи и консультации не получала от Н.А., это было не его специализация. Только во время выполнения дипломного проекта и подготовки доклада к защите я очень волновалась, и Н.А. меня морально очень поддерживал и ободрял. Темой моего проекта было проекционное устройство к токарному станку. В его состав входила система зеркал и объектив, проектирующий на экран показания счетчиков продольного и поперечного перемещения суппорта станка, на котором закреплен обрабатывающий резец. Помимо разработки конструкции всей системы необходимо было выполнить аберрационный расчет сложного проекционного объектива и получить параметры для его изготовления. Объектив должен давать на экране четкое безаберрационное изображение. Руководящим пособием для такого расчета являлась совершенно мне незнакомая до этого толстая книга доктора наук Г.Г. Слюсарева по расчету оптики. Я ее всю лихорадочно прочитала, но мало что поняла. Уяснила только, что расчет выполняется методом последовательных приближений, путем подбора количества линз, марок стекол, из которых они сделаны и геометрических параметров линз. Но для этого надо иметь хоть какой-то практический опыт. У меня его не было. К счастью, мой руководитель Д. Хваловский (отчества я не помню), был не только очень хороший специалист по расчетной оптике, но и добрый человек. Он задал не только первые расчетные данные, но и все последующие. Но каждый раз  он объяснял мне, на каком основании он это делает. В конечном итоге получился результат, который можно было использовать практически для изготовления объектива. Сами расчеты выполнялись в вычислительном центре ЛИТМО. Их делали параллельно две расчетчицы с помощью семизначных таблиц логарифмов. Если результаты их вычислений совпадали, значит ошибки не было, их расчеты получал конструктор, в данном случае мой руководитель и я. Всю конструкторскую и графическую работу я выполняла самостоятельно: это чертежи общего вида установки в двух проекциях и аксонометрии и чертежи основных деталей.

После моей предзащиты на кафедре, руководитель побеседовал со мной и предупредил, что по расчету объектива мне могут быть заданы два таких-то вопроса, и сказал, как надо на них отвечать. Эти вопросы были заданы и я на них ответила. На защите присутствовал, как член комиссии, Г.Г. Слюсарев и после перерыва подошел ко мне и пригласил к себе на работу в ГОИ. Я его поблагодарила, но про себя решила, что эта работа мне не по душе. Я пришла домой радостная и возбужденная. Рассказала Н.А., как прошла защита, про приглашение на работу в ГОИ. Сказала, что руководитель очень тепло меня поздравил с защитой на отлично и особенно благодарил за четкие ответы на вопросы. Я высказала Н.А. свое недоумение по поводу этой благодарности, ведь он же сам мне сказал, как надо отвечать. А Н.А. сказал, что он благодарил меня за то, что я не перепутала ответы. Я как-то не задумалась тогда, были его слова одобрением или иронией. Во всяком случае, книгу для подарка руководителю купил Н.А.. Это был двухтомник в хорошем издании «Люди русской науки».

В начале 1949г. я окончила институт и с марта этого года работала на заводе, как я писала в 1-й части биографии. В период с 1947г. до лета 1951г. мы с Н.А. никуда не выезжали из города. В свой летний преподавательский отпуск он работал на заводе «Электрик» и мы выезжали на природу только в выходные дни. В 1950г. я в свой первый рабочий отпуск ездила в Новосибирск навестить мою больную парализованную бабу и поухаживать за ней, а Н.А. оставался в городе. Летом 1951г. он купил нам две путевки в санаторий в Майори на Рижском взморье, где мы очень хорошо отдохнули. Утром, днем и вечером купались в заливе. Вода чистая, бодрящая. Несмотря на жаркую погоду, температура воды днем была 20±2°С, утром иногда 16°С. Пляж песчаный, очень чистый, по вечерам гуляли вдоль пляжа.

Съездили несколько раз в Ригу, познакомились с главными достопримечательностями города. Уезжали из санатория сразу после завтрака, обедали в каком-нибудь ресторане в Риге, а к ужину возвращались. Иногда выезжали и до завтрака, в Риге можно было вкусно и без очереди перекусить в любом кафе.

Я 1953г. по 1957г. мы каждое лето ездили на 40 дней в Сочи, и жили в частном пансионе у хозяйки. Отдельная комната на двоих и трехразовое питание стили 25 руб. в сутки с человека. Дом располагался на горе Батарейка на высоте 100м над уровнем моря. Мы ходили на море 3 раза в день, и подъем на гору был прекрасной зарядкой. Из Сочи ездили на различные морские и автобусные экскурсии в горы и на побережье Черного моря. Незабываемы поездки в самшитовый лес в Хосте и на озеро Рица.

Однажды в Сочи в самую жару я заболела ангиной с высокой температурой. Идти в город  в поликлинику я не могла, и Н.А. обратился к частному врачу ЛОР, который жил неподалеку и которого рекомендовала хозяйка. Он меня вылечил и научил, как избавиться впредь от ангин. Его советы:

Ø      Ноги держать в тепле;

Ø      Горло полоскать после каждой еды соленой или простой водой комнатной температуры;

Ø      Утром мыть шею холодной водой и насухо вытирать;

Ø      Никогда не носить шерстяных шарфов.

Разумеется, надо начинать это делать не в период заболевания, а спустя несколько дней после выздоровления. Я его советы начала выполнять и избавилась от своих непроходящих ангин и тонзиллита. Я до сих пор это выполняю. Ношу только крепдешиновые или хлопчатобумажные платки на шею, а в морозы внутрь такого платка вкладываю тоненький шерстяной. Важно, чтобы шея не соприкасалась с шерстью.

Позднее я надеялась, что этот метод поможет вылечить горло у моего сына Игорька, но у него была гнойная ангина и этот метод ему не помог. Пришлось удалять миндалины, когда он учился уже в 8 классе.

В 1958г. Н.А. работал в Политехническом институте и его зав. кафедрой Николай Иванович (фамилию я не помню), человек почтенного возраста, пригласил нас поехать отдыхать вместе с ним и его женой. Они каждое лето отдыхали  на побережье Черного моря. Из-за болезни его жены они жили в равнинной местности в зеленом, тихом поселке городского типа совхоза им. Ленина, расположенном в нескольких километров от Адлера, между Гагрипшей и Адлером. Дома там благоустроенные, со всеми удобствами, с газовыми плитами. Их хозяйка сдает отдыхающим 2 большие светлые комнаты за умеренную плату. Дом недалеко от моря. Завтракают и ужинают они дома, в беседке около дома. Фрукты и овощи покупают на местном рынке, молочные и другие продукты – в магазине рядом с домом. Обед приносят в судках из ресторана, где вкусно готовят. Ресторан находится в получасе ходьбы от дома.

В этом году здоровье его жены ухудшилось, ей трудно ходить каждый день за обедами. А если мы будем отдыхать вместе, тогда можно ходить по очереди. Еще Николай Иванович сказал, что ж-д. билеты туда и обратно, он имеет возможность без хлопот приобрести через своих знакомых. А тогда это было немаловажно, так как покупка билетов была большой проблемой.  О бронировании комнат он тоже сам сообщит хозяйке. Мы подумали и согласились, и хорошо отдохнули.

Это была очень милая семейная пара, бездетная. Гулять они ходили по тенистым улицам поселка, а мы с Н.А. шли к шоссе Сочи-Адлер, пересекали его, и через несколько минут поднимались в горы по одной из многочисленных козьих тропок. По одной из  них мы поднялись однажды на вершину небольшой горы и обнаружили там опустошенную могилу детской дореволюционной писательницы Л. Чарской. С одной стороны могилы открывался вид на море, с противоположной – вид на дальние горы. С двух других сторон росли стройные кипарисы. Мы присели на ближайший камень и долго любовались окружающей панорамой. Потом я часто ходила туда одна, а Н.А. оставался дома и играл с Н.И. в шахматы. По вечерам мы слушали музыку по приемнику и читали книги. Купались по несколько раз в день.

В 1956г. мы решили не ездить на юг, и сняли комнату и веранду, очень светлую и большую, с отдельным от хозяев входом, в Токсово, недалеко от Кавголовского озера. Вещи привезли на такси. У хозяйки была корова и мы покупали у нее все молочные продукты, остальные - в магазине рядом с домом. Погода была хорошая, солнечная, вода в озере теплая и мы купались каждый день по 2-3 раза.

Жили мы очень уединенно, в отличие от пансиона в Сочи, где жили еще отдыхающие из Ленинграда, с которыми мы проводили много времени вместе за столом, на прогулках и экскурсиях.  Там мы познакомились с очень интересным и разносторонне образованным человеком, Алексеем Алексеевичем Польским, его женой Верой Николаевной и их дочерью, школьницей, Таней. Наша дружба продолжалась и в Ленинграде. Мы ходили друг к другу, а с Ал. Ал. обменивались для чтения художественной литературой на немецком языке. Я помню, он нам давал Черный обелиск, по-моему, Ремарка и Братья Лаутензак Фейхтвангера.

Это именно они посоветовали нам снять дачу в Токсово и даже поехали туда с нами весной и помогли нам в выборе. Они в это время начали осваивать участок в дачном садоводстве на 69-м километре по дороге в Сосново. Ал. Ал. работал в Механобр̕е, которому выделили большую территорию девственного леса под садоводство. Один раз они навестили нас на даче, а мы их в садоводстве.

Несколько раз мы ездили в город и в рюкзаках привозили подушки, зимние и шерстяные вещи, чтобы просушить их на солнце и выколотить пыль. Потом отвозили их обратно. Обычно я это делала с чьей-нибудь помощью во втором внутреннем дворе нашего дома. Все лето 1959г. мы провели в основном  вдвоем. И это наше уединение, как ни странно, отдалило нас друг от друга и дало трещину в нашей семенной жизни. Обычно на людях Н.А. любил, что называется «распушить хвост». Был очень оживлен, разговорчив, остроумен. С юмором и красочно рассказывал что-нибудь безобидное обо мне. Наше отчуждение в то лето началось со следующего эпизода. Мы налегке возвращались из города, сошли с поезда в Кавгалово и пошли сначала по территории прекрасного Кавголовского лесопарка. Потом стали подниматься по горе к нам на дачу. Ярко светило солнце, зеленела травка, пышно цвели и благоухали полевые цветы, мне хотелось петь и танцевать. Я была в радостном настроении. И вдруг, когда мы проходили мимо красивых двухэтажных домов с красными черепичными крышами, Н.А. начал говорить, что все эти дома построены не на трудовые деньги и т.п. Я пыталась возражать, но это вызвало еще большее негодование. К даче мы подошли в плохом настроении, молчаливые и отчужденные.

К счастью, у наших хозяев дом был скромный, сами хозяева, их старшая дочь и сын, очень трудолюбивые и Н.А. к ним относился очень уважительно. Часто по вечерам беседовал с хозяином, который после фронта и демобилизации, вернувшись на свою работу, постепенно приступил к постройке дома и надворных строений.

Вернувшись в город после дачного сезона, я проанализировала всю нашу совместную жизнь и поняла, что всегда мой оптимизм и активность разбивались пессимизмом и цинизмом Н.А. Кроме того довольно часто он был мне неверен и это становилось мне известным помимо моего желания. Но он всегда говорил мне, что он невиновен, его оклеветали или неверно поняли. Верхом его предательства была история со студенткой Текстильного института, на которой он обещал жениться. Она пришла к нам вечером, чтобы получить ответ, когда он сдержит свое обещание. Про меня он сказал ей, что я его родственница, учусь в аспирантуре, жить мне негде, и он прописал меня у себя. Узнав правду, она пожаловалась на него в партком, было разбирательство и его уволили из института. Поэтому два года он преподавал только в Военной Академии, потом поступил в Политехнический институт. Даже в этой истории со студенткой он уверял меня, что невиновен. Всячески старался умилостивить. Больше никаких публичных историй не было. Но любовь моя была растоптана. Я просто несла свой крест, считая, что, связав свою жизнь с человеком, намного старше меня, я не имею морального права его оставить.

Детей он не хотел иметь, и я с этим как-то смирилась, хотя моя баба, у которой была парализована левая сторона, с трудом написала мне: «Катя, ведь без детей скучно». Она умерла, так и не узнав, что у меня все-таки родился сын.

После окончания аспирантуры мне пришлось активно заняться учебными делами Валерия, племянника Н.А., который летом 1956г. приехал из г. Аткарска Саратовской области и поступил учиться на геологический факультет ЛГУ. До получения места в общежитии он жил  у нас. Накануне зимней сессии выяснилось, что из-за его конфликта с преподавательницей немецкого языка, она отказалась принимать у него зачет, его не допускают к экзаменам. Об этом он рассказал нам. Н.А. вел себя со своим племянником очень либерально и мягкотело, называл его на Вы, и занял пассивную позицию. Поэтому пришлось мне активно действовать. Я пошла в ЛГУ, поговорила с преподавательницей и, ссылаясь на молодость и неразумность Валерия, просила ее выслушать его. А его я убедила, что он должен пойти к ней, принести свои извинения, и просить назначить день сдачи зачета. Он это сделал. Я поселила его у нас, утром давала ему задания, вечером проверяла. В результате сессию он сдал, правда, с переэкзаменовкой по одному предмету, и продолжил учебу. Однако весной 1957г. встал вопрос о его отчислении из Университета. Опять я ходила к декану, ректору и просила не отчислять его до приезда отца (брата Н.А.), фронтовика, инвалида ВОВ, которого я вызвала телеграммой. Отец приехал, ходил в Университет, узнал о безнадежности сдачи экзаменов, ни о чем не просил, и Валерия отчислили. Он отслужил 2 года в Армии, снова сдавал вступительные экзамены и поступил опять на геологический факультет ЛГУ. Учился успешно, но, перейдя на 3-й курс, накануне отъезда на практику в Заполярье, трагически погиб летом 1963г. У меня с Валерием были очень теплые отношения, он часто приходил ко мне до рождения Игоря, был знаком с его отцом. После рождения Игорька умело занимался с ним, у него был опыт со своей младшей сестренкой. Игорек к нему был очень привязан и всегда ждал его прихода и радовался. Перед нашим отъездом на дачу в 1963г. Валерий заходил попрощаться перед практикой и сказал Игорю: «Хочешь, я привезу тебе белого медвежонка». Я сказала: «Ты не вздумай действительно привезти его, что я буду с ним делать?». Мы уехали на дачу и о его гибели мы с мамой узнали только осенью. Очень его жаль. Молодой, красивый, способный и добрый человек. Его родители постарели лет на 10. Хорошо, что есть еще дочь Марина. Сейчас родителей нет в живых, а с Мариной мы постоянно переписываемся, она живет в Саратове с сыном Антоном. Они раза два или три приезжали к нам в гости. Антон общался с Игорем и брал с него пример в занятиях с электроникой. Сейчас он уже давно закончил Саратовский Университет и работает.

Однако вернусь к осени 1959г. Я начала постепенно уговаривать Н.А. мирно расстаться, т.к. продолжать жизнь без детей мне так тяжело и неприятно, что мой организм женщины взбунтовался и нервная система вконец расшаталась. Временами мне даже не хочется жить и незачем ему иметь мою смерть на своей совести. Детей же он всегда не хотел, хотя и мог бы. Он меня, как будто, понял и даже пожалел. Но ему, как мне кажется, настолько претил сам бракоразводный процесс в его возрасте, что он мне предложил совсем нелепый вариант. Чтобы я завела ребенка со стороны, только бы не разводилась. На это я никак не могла согласиться.

Конечно, его устраивала жизнь со мной, я о нем заботилась, он был главой семьи. При его гастрите желудка я готовила диетическую еду, сцен ему не устраивала, во всем была ему послушна. Даже фасоны моей одежды и обуви выбирались по его вкусу. Только однажды я нарушила это.

Наша лаборатория поручила мне купить для Ирочки Дворниковой подарок к ее свадьбе. Я пошла в ДЛТ искать подарок, но в тот день ничего подходящего не нашла. Увидела, что там продавались финские женские костюмчики простого спортивного покроя из шерстяной ткани однотонного цвета со слегка рельефной фактурой. Я померила костюм светлого голубовато-серого цвета. Он мне очень понравился, был мне к лицу, хорошо сидел и выглядел элегантно. Стоил он 800 руб. Я заплатила за него из общественных денег, а когда приехала домой, взяла из ящика письменного стола 800 руб., которые я накануне получила, как книжные деньги, выдаваемые аспирантам один раз в год, и отдала их Н.А. Когда он пришел с работы и я ему показала свою покупку, он очень рассердился, как это я купила без его совета и ведома. Раскритиковал костюм, сказал, что красная ему цена 400 руб. и что он никуда не пойдет со мной в этом костюме. Я его выслушала и сказала, что за 400 руб. мне его не продали бы и что я буду ходить в нем одна, без него. Он этого от меня не ожидал, и больше мы не говорили на эту тему. Когда мы собирались на абонементный спектакль в Кировский театр, я надела новый костюм, и он, как ни в чем не бывало, спокойненько пошел со мной. Но это меня как-то даже не обрадовало.

Опять вернусь к осени 1959 г. Я тогда получила по местной почте письмо от Миши Реймана. Он приехал из Киева в командировку и остановился у своих друзей, сообщил их адрес и номер телефона и просил позвонить ему. Он хочет встретиться со мной, узнать о моей жизни и рассказать о себе, своей семье и работе. Мой адрес он узнал в справочном бюро. Я сказала Н.А. об этом письме Миши, что мне хотелось бы встретиться с ним в выходной день. Он согласился, но просил не очень поздно вернуться домой. Адрес и номер телефона я оставила на бумажке дома, как впрочем, и распечатанное письмо Миши. Я пришла по этому адресу, познакомилась  с друзьями Миши и мы пошли гулять по городу и разговаривать. Мы очень были рады этой встрече. Миша всегда называл меня Катюшей. Не виделись мы с января 1949 г., когда получали распределения на работу.

Миша работает на заводе старшим инженером в отделе главного механика, работа ему нравится. Женат, у него старший сын и маленькая дочка, и все они живут с родителями его жены. Родители Миши живут вдвоем. Я спросила Мишу, довольна ли его мать невесткой. Он ответил, что она все равно недовольна, т.к. его жена только наполовину еврейка. Мы вспомнили нашу молодость, нашу чистую дружбу, поняли, что мы оба по-хорошему помним друг друга. Когда я Мише рассказала о себе и что я сейчас на распутье, он огорчился за меня. Гулять в осеннюю погоду было не очень комфортно, и мы где-то на Невском зашли в кинотеатр, сидели рядом, плечо к плечу, и смотрели фильм. Я не помню ни названия, ни содержания фильма, я просто сидела и ощущала Мишино тепло и сочувствие. Потом он проводил меня домой, и мы попрощались. Впоследствии, когда у меня уже родился Игорь, Миша, будучи в Ленинграде, заходил к нам в кооперативную квартиру. Его сын учился в Ленинградском институте. Миша рассказал, что на старшем курсе сын женился на ленинградской русской девушке и взял ее фамилию. Это очень огорчило Мишу, т.к. сам он не отказался бы от своей национальности и фамилии. Возможно, сын его писался русским по матери. Это был наш последний разговор с Мишей, больше я его не видела и ничего не знаю о нем. Когда я вернулась домой после встречи с Мишей, Н.А. спросил, где мы были. Я ответила, что гуляли и сходили в кино, и рассказала все о Мишиной жизни. Больше мы в тот вечер ни е чем не говорили, он был ко мне очень внимателен и предупредителен. Мы внешне сдержанно продолжали нашу совместную жизнь, но я все время думала, как же мне жить дальше.

Встреча с Мишей явилась катализатором моего решения оставить Н.А. и иметь ребенка. До этой встречи я просто хотела расстаться с Н.А. и быть одной. Мне не хотелось даже думать о каком-либо мужчине в моей дальнейшей жизни. Но эта встреча показала, что во мне еще не до конца растоптано мое женское начало, что, может быть, я еще могу встретить человека, который мне понравится и иметь от него ребенка. Я никогда никому ни в чем не завидовала, Бог избавил меня от этого. Но я чувствовала какую-то свою ущербность, что у меня нет детей, в то время, как у моих младших подруг дети были. У Ирочки Косиной (в девичестве Дворниковой), моложе меня на 6 лет, был сын. У Марианны Фриш, моложе на 10 лет, было 2 сына. А я была пустоцвет.

Но как мне осуществить мое желание? Ни мне, ни Н.А. уйти было некуда. Быстро  разменять нашу комнату 20 м² на две приличные было невозможно. Я была уже немолода, и надо было решать этот вопрос быстро. Положение казалось безвыходным. Однако вскоре мне пришло в голову сколь неожиданное, столь и фантастическое решение.

В январе 1960 г. к нам в гости пришла Маргарита Сергеевна Гейнрихс. Мы с ней познакомились три года тому назад. Тогда она только что развелась с мужем, который ушел от нее к женщине, имеющей от него ребенка. Она чувствовала себя очень одинокой и страстно хотела выйти замуж, она была на год моложе меня. Мы с Н.А. решили познакомить ее с Сергеем Николаевичем Волковым, конструктором з-да «Электрик». Он тоже был тогда одинок, его любимая жена ушла к другому, они развелись. Для осуществления знакомства М.С. предложила организовать у себя встречу нового 1957г. вскладчину, по-немецки. Кстати, она преподавала немецкий язык в музыкальной школе при Консерватории. Жила она в коммунальной квартире на Кировском проспекте в комнате около 40 м². Муж ушел, взяв с собой автомашину, а комнату оставил ей.

Мы втроем внесли М.С. деньги, а она взяла на себя хлопоты по приготовлению праздничного стола и сделала это превосходно. Мы с Н.А. зашли за Сергеем Николаевичем, который жил на Большом проспекте  Петроградской стороны неподалеку от пл. Л. Толстого, и пешком пришли к М.С. незадолго до Нового Года. Познакомили М.С. и С.Н., о чем-то  поговорили, потом проводили старый и встретили Новый год. Не могу сказать, что вечер  прошел оживленно. Разговор еле теплился, чувствовалось какая-то натянутость. Вскоре мы втроем ушли, т.к. нам с Н.А. нужно было успеть в метро. Сергей Николаевич не изъявил желание продолжить это знакомство. Впрочем, через год С.Н. женился на молодой сотруднице КБ, только что окончившей институт. Мы же с М.С. продолжали встречаться. И в этот январский вечер 1960 г. мы после ужина и кофе сидели и интересно о чем-то говорили. Но через некоторое время Н.А., как бы, между прочим, сказал: «Представляете, а моя Екатерина-то надумала разводиться со мной». Она очень удивилась, т.к. мы никогда не жаловались друг на друга, были взаимно вежливы и производили впечатление благополучной семейной пары. На ее недоуменный взгляд на меня,  я сказала, что я хочу ребенка, а Н.А. не хочет, поэтому продолжать замужнюю жизнь я считаю бессмысленным, на это Н.А. горячо предложил: «Вот, в присутствии М.С. я тебе обещаю, что буду относиться к тебе как к сестре, и даю тебе время одуматься и прошу не принимать опрометчивого решения». После этого М.С. стала прощаться, а я высказала желание проводить ее до метро. Сначала мы шли молча, а потом я вдруг стала говорить: «М.С., я хочу разойтись с Н.А., а Вы хотите выйти замуж. Вы оба не хотите иметь детей. Я Вам предлагаю выйти замуж за Н.А., он переедет к Вам, а я останусь и постараюсь иметь ребенка. Поговорить об этом с Н.А. я беру на себя». Мы уже давно дошли до метро «Балтийский вокзал» и просто  ходили вокруг сквера и разговаривали. Вернее, говорила только я, а она просто слушала. Наконец, она потрясенно сказала: «А Вам не кажется, что наш разговор похож на бред сумасшедшего?» но я продолжала дальше развивать свою мысль. Сказала, что она уже давно нас знает, относится к нам с симпатией и доверием, она нам тоже симпатична, поэтому я ей так чистосердечно и говорю. Если же у нее есть сомнения, то я предлагаю ей летом в отпуск поехать вместе с Н.А., например, на Черное море в совхоз им. Ленина и решить этот вопрос окончательно. Н.А. пока еще ничего не знает о том, что я Вам сейчас говорю, эта мысль только что пришла мне в голову.  Дайте мне время, я ему все расскажу, постараюсь убедить его и попрошу его позвонить Вам и согласовать вопрос о вашем отдыхе. Н.А., я думаю, сможет написать хозяйке и забронировать комнату. И М.С. согласилась принять мое предложение и ждать результатов моего разговора с Н.А. и его звонка. Я почему-то даже не сомневалась в этом, уж очень ей хотелось выйти замуж, а других вариантов не было.  Больше я с М.С. не встречалась, а в тот вечер я, конечно, забыла сказать ей, что в мою добровольную обязанность входило ежемесячно  посылать деньги его и моей маме. Поэтому в дальнейшем его мама лишилась этой помощи.

Вернувшись домой, я не решилась сказать Н.А. о своем чудовищном поступке, который я только что спокойно совершила за его спиной. Наша жизнь продолжалась по раз заведенному порядку, с той лишь разницей, что он спал на нашей, отгороженной шкафами, кровати, а я на диване около окна. Только спустя много дней я ему рассказала подробно о своем разговоре с М.С. и о том, что она мне ответила на это. Он был ошеломлен гораздо больше, чем М.С. Ведь он не верил, что я хочу серьезно расстаться с ним. Рассчитывал, что я одумаюсь, и мы останемся вместе. Он чувствовал, что, если даже я физически отдалилась от него, то духовно я еще продолжала быть с ним связана. Он так много вложил в меня духовного воспитания, что мы многое чувствовали одинаково. Мое решение тоже далось мне не легко. Я резала по живому.

В Н.А. было много хорошего, что мне импонировало, не говоря уж о его уме, образовании и эрудиции. Но он почему-то упорно не  хотел иметь своих детей. Его предыдущая жена Мария Георгиевна вынуждена была сделать несколько абортов. В тоже время, к детям знакомых и соседей по квартире он относился хорошо. Всегда уважительно, без сюсюкания разговаривал с ними, и они ему доверяли и охотно делились своими секретами. Н.А. очень любил кошек, я тоже, и где бы мы ни жили, мы всегда кормили бездомных кошек. Как я писала уже, он очень уважал трудолюбивых людей. Когда Н.А. заболел гастритом и ему было необходимо молоко, он ходил утром, до лекций, на Троицкий рынок и покупал у частников молоко, а заодно и овощи. Однажды он купил овощи у молодого мужчины, который скромно стоял в сторонке, не за прилавком, и продавал овощи дешевле, чем остальные продавцы. Н.А. купил у него овощи, с трудом убедив его взять за них  такую же цену, как у других продавцов. Этот человек сказал, что он рабочий Кировского завода, получил  участок земли в ближайшем к заводу пригороде, своими силами построил там хибарку, и они там с женой выращивают овощи. Ездят туда с маленькой дочкой, которую не с кем оставить дома. И продолжал делать это, пока близлежащие участки не отвели под городские застройки. Ему выдали небольшую компенсацию.

Мне потребовалось больше месяца, чтобы уговорить Н.А., что это единственный выход из нашей ситуации, который я изложила М.С. Во-первых, он не оставался один. Я нашла ему жену, которая даже на год моложе меня. Во-вторых, этим он поможет мне осуществить мое желание иметь ребенка. И, если он хоть сколько-то меня еще любит, как говорит мне, то я прошу его согласиться. И он согласился, хотя это далось ему очень нелегко. Я поняла, что сделал он это ради меня, и я ему очень благодарна. При нашем окончательном расставании я подарила ему книгу репродукций Левитана с надписью: «В память о всем хорошем, чем я обязана тебе».  Он спросил: «А о плохом?». Я ответила, что плохое забудем. И, если бы не эти мои воспоминания, я бы никогда не коснулась плохого. Но мне нужна  эта исповедь, чтобы объяснить сыну, почему он рос без отца. В детстве на его вопрос: «А где мой папа?», я отвечала, что твой папа по состоянию здоровья живет в другом городе, и там у него другая семья. Кроме состояния здоровья это была правда. Перед свадьбой Игоря с Таней, я хотела ему рассказать об его отце, но он сказал, что не надо. Поэтому мне и приходится писать. Но буду писать по-порядку и постараюсь покороче.

Когда мы с Н.А. обо всем договорились, я рассказала о своих обстоятельствах своей ближайшей подруге Марианне Фриш. Я не знала даже, как мне грамотно написать заявление о разводе. Поэтому она пошла со мной во Дворец Труда на прием к адвокату, которая и продиктовала мне текст заявления. Мотивировка – нежелание мужа иметь детей и полное расстройство моей нервной системы.

В марте 1960 г. мы пошли с Н.А. в Районный суд на прием к судье и подали заявление о разводе, на который Н.А. дал свое письменное согласие. Мы просили судью рассмотреть наше заявление без присутствия посторонних. Она побеседовала с нами, мы оба были смущены, расстроены, говорили друг о друге только хорошее. Она назначила прийти к ней через месяц, а за это время примириться. Через месяц она спросила, не передумали ли мы, но мы не передумали. Тогда она спросила, как мы поступим с нашим имуществом, движимым и недвижимым. Мы сказали, что уже решили этот вопрос. Судья вручила нам решение Районного суда о нашем разводе, но для окончательного решения надо подать заявление в Городской суд. Нам она пожелала после моего лечения снова соединиться.

Я сразу подала заявление в Городской суд, но рассмотрение его назначили на февраль 1961 г. Там была большая очередь. До отъезда Н.А. в отпуск с М.С. мы по-прежнему имели общие хозяйство и финансы. Жили мирно, вместе ходили на концерты и спектакли по нашим абонементам. Все вечера он проводил дома, рассказывал новости о своих коллегах на з-де «Электрик» и своих преподавательских делах. Соседям по квартире Н.А. сказал, что мы разводимся, но они не поверили. Меня временами охватывал страх, как же я буду жить одна, и что-то со мной будет.

После отъезда Н.А. в отпуск с М.С., у меня  и у Н.А. были уже раздельные финансы. Он только оплатил мне дачу в Токсово на лето 1960г. Этим же летом пришло письмо от Миши Реймана. Он спрашивал, как мои дела. Я подробно написала, и он время от времени писал мне и поддерживал своими письмами, хотя у него были проблемы со здоровьем жены, подозрения на онкологию. Еще меня поддерживала компания латышей, которые приехали осенью 1959 г. из Рижского Университета в аспирантуру ГОИ. В нашу лабораторию Георгий Петрович Старцев, начальник лаборатории, взял себе аспирантом Антона Климановича Валтерса и дал ему часть темы, которую я выполняла с техником Юрой Сысоевым на промышленном интерферометре Рождественского с печью Кинга. Я ознакомила его с установкой и в дальнейшем мы выполняли работу вместе. Нам помогал Ю. Сысоев. Со временем А.К. стал ко мне довольно внимателен. Узнав о моих проблемах, сочувствовал. В Риге у него остались  жена и двое детей. Он познакомил меня с тремя соотечественниками, аспирантами других лабораторий, и они компанией в июне приезжали в выходные дни ко мне на дачу. Мы купались в озере, гуляли в парке, играли в бадминтон, а потом шли на дачу, готовили еду, обедали, отдыхали и они уезжали в город. У всех у них остались семьи в Риге.

Еще ко мне два раза приезжала Вера Николаевна, чтобы скрасить мое одиночество. И я много общалась с замужней дочерью хозяев, которая ждала ребенка через несколько месяцев. Все лето я провела на даче, купалась, ходила в лесопарк за грибами  и ягодами. По вечерам читала книги.

В конце августа я переехала в город, а вскоре вернулся Н.А. с юга и приехал со своими вещами домой ко мне. Сказал, что они хорошо отдохнули, М.С. сама готовила обеды. Только хозяйка была удивлена, увидев его не со мной. В конце концов она не выдержала и сказала М.С.: «А Вы знаете, ведь у него есть жена, Екатерина Ивановна», на что та ответила коротко» «Знаю». Тогда хозяйка еще больше удивилась. И еще сказал, что М.С. очень переживает, а вдруг Е.И, передумает. Но я не передумала. А она за это время влюбилась в Н.А.. А он пока почему-то не спешил переезжать к ней. Попросил меня взять его на довольствие и дал деньги, т.ч. мне пришлось его кормить. Прошло уже несколько дней, а он не собирался переезжать к ней. Возможно,  он даже и не звонил М.С.. Потому что я однажды вечером обнаружила в почтовом ящике пахнущий духами носовой платочек. Я его там и оставила до прихода Н.А. Наверное, она приезжала к нему днем, когда я на работе. Дома его не застала, записки не приготовила и опустила платочек. Н.А. был в своем репертуаре и начал жить по 2-3 дня, то у М.С., то у меня. На мой вопрос, почему он не переезжает, он ответил, что не  знает еще, что из мебели ему понадобится. Я ответила, что бери все, что тебе нужно, только уезжай поскорее. Этот разговор происходил при его брате Петре, который, не зная о нашем разводе, приехал к нам в связи с повторным поступлением  Валерия в Университет. С болью в голосе Петя сказал: «О какой мебели вы говорите, когда жизнь ломается!». Через некоторое время Н.А.  все-таки переехал к М.С., увезя с собой бо̕льшую часть мебели. Все художественные книги на русском и немецком языках он оставил мне. Но главное, он оставил мне свою кровную комнату. Это с его стороны была большая жертва, за которую я ему очень благодарна. Петя до своего отъезда жил  у меня. Валерий приходил к  Н.А.на новое место жительства, охотно навещал и меня.

У меня началась другая, новая жизнь. Поначалу мне было очень одиноко, вечером я приходила домой в пустую комнату. Телевизора у меня не было. Но меня спасала работа и нежное внимание Антона Климановича. Мое сердце смягчилось, отогрелось. Мне он очень нравился, и он согласился стать отцом моего ребенка. И тот период времени, пока он был со мной, я была счастлива, даже светилась от радости. Пол будущего ребенка тогда еще не умели определять, и А.К. составил список женских и мужских имен, из которых я потом выбрала имя Игорь. А.К. все время был мягок, внимателен, говорил, что любит меня и мне хотелось ему верить. Я знала, что у него семья и никакой помощи и ничего от него не ждала.

При конфирмации он получил  имя Янис, поэтому отчество Игорю я дала Иванович. В институте кроме Марианны и Павла Федоровича Груздева, о котором я напишу позже, никто не знал, от кого у меня сын. Как мне стало известно от Людмилы Петровны Полозовой, старшей лаборантки нашей лаборатории, уже спустя много лет, когда я была уже пенсионеркой, все сотрудники лаборатории ГОИ терялись в догадках, кто же отец моего ребенка. Я же, соблюдая реноме порядочной женщины, молчаливо давала понять, что это ребенок моего мужа. Но напрямую меня никто об этом не спрашивал.

Только  в 1971 г. во ВНИИМ, когда мне оформляли документы для поездки в ГДР на совещание специалистов стран-членов СЭВ, сотрудник 1-го отдела спросил меня, почему у меня сын  Иванович, когда имя моего мужа Николай. Я ответила: «т.к. мой муж не хотел детей, я с ним развелась, а ребенку дала отчество своего отца». Он был удовлетворен ответом. По документам развод был в феврале 1961г., а мой сын родился 4 сентября 1961г. эти сведения приведены в моей анкете, хранящейся в отделе кадров.

О своем разводе и о том, что я хочу ребенка, я написала маме и попросила ее, если она может, приехать ко мне и жить со мной. Она приехала незадолго до рождения Игоря, проводила меня в роддом, и встретила меня с ребенком из роддома вместе с моими друзьями из лаборатории. Стараниями Марианны пришел встречать и А.К, и нес ребенка на руках до дома и несколько раз приходил к нам, пока я была в декретном и очередном отпуске.

Когда после отпуска я вернулась на работу, я через короткое время узнала, что у него бурный роман с новой молодой аспиранткой нашей лаборатории Ниной Загорской. Мне по-прежнему приходилось работать с ним на одной установке. К счастью, как кормящая мама, я работала неполный рабочий день. А чтобы у меня от огорчения не пропало молоко, я начала плавать в бассейне. Игорьку тогда было 4 месяца. Молоко  у меня не пропало и я кормила ребенка до годовалого возраста.

 В бассейне я в совершенстве освоила стиль кроль и регулярно посещала бассейн в течение 46 лет. Конечно, только помощь мамы позволила мне ходить в бассейн.

По окончании аспирантуры А.К. вернулся в Ригу, а через год он устроил Нине приглашение на работу в Рижский Университет. Тем временем он развелся с женой, которая сразу же вышла замуж за друга юности, взяв с собой детей, а он по приезде Нины женился на ней. У них родилось двое детей. Обо всем этом он писал нашему сотруднику Павлу Федоровичу Груздеву. А П.Ф, сообщал нам. С рождением ребенка у меня началась третья жизнь, совершенно непохожая на прежнюю. Все наши с мамой усилия были направлены на то, чтобы Игорьку было хорошо.

Но об этом, если Бог даст, я напишу позже. А сейчас у меня большая радость: ко мне из Америки прилетел на две недели мой дорогой сын Игорь, и я хочу передать ему эту рукопись. Очень надеюсь, что он меня поймет.

Я так рада, что он у меня есть! Благодаря нему у меня есть невестка и внучка и я их всех очень люблю.

 

02.04.2011 - 14.08.11         

Е. Никонова

 

 

P.S.

По совету моей подруги Марианны Сергеевны Фриш мой сын Игорь Никонов поместил в 2011г. мою автобиографию в интернете сайте «Вконтакте» -  Екатерина Никонова 1922г. рождения, институт ЛИТМО.

 

 


Поделиться


Фото