Борис Григорьевич Стамблер 

Борис Григорьевич Стамблер 

Моя мама была, в основном, домохозяйкой, отец, когда мы переехали в Москву, работал в книгоцентре.  Когда началась война, мне было 16 лет, я с мамой и с сестрой (отец уже был на фронте с первых дней)  были эвакуированы в город Советск Кировской области.  Там я закончил 9 классов и, проучившись полтора месяца в 10 классе, ушел в армию,  это был 1943 год. Попал в Львовское военное  пехотное училище в городе Кирове. Срок обучения был 6 месяцев, нас готовили офицерами, младшими лейтенантами, командирами взводов.

 Когда был известен день и час немецкого наступления под Курском,  неожиданно все училище было снято и отправлено на фронт, мы не доучились один месяц. Я попал на Брянский фронт, он был в то время в резерве,  не принимал участия в остановке немецких войск. Известно, что, перед тем, как, зная  час начала наступления, советское командование приняло решение произвести упреждающий, так называемый превентивный удар.  За 1,5 – 2 часа по фашистским войскам был выпущен огромный запас мин  и снарядов.

Они начали наступление с запозданием, но это было уже  не  то  наступление. А на Курском направлении это была последняя  возможность взять реванш над советскими войсками. Неприятель был остановлен, и Брянский фронт перешел в контрнаступление. Вот я в составе 237-го гвардейского стрелкового полка  днем и ночью были в наступлении – уставшие, до предела завшивленные, голодные, иногда по нескольку дней ничего не кушавшие. Был случай, когда нам выдали вместо хлеба муку. Мы смешивали ее с водой и жевали живое тесто, семечки кушали, картошку. Конечно, кухня была, но не всегда. Я был в минометной роте. Это еще тяжелее, чем быть в пехоте. Миномет  82-х миллиметровый, он состоит из 3 частей: опорная плита, двуног и ствол, каждая часть 17-18 кг. Положена лошадка-двуколка, которая должна  это перевозить, мы носили все это на собственных плечах, помимо этого, рюкзак. Противогазы все выбрасывали, бросали каски, идти было очень тяжело.

Многие 18-, 19-летние мальчики и девочки – фронтовики, кроме изрыгающих огонь пушек и пулеметов, так в своей жизни ничего и не увидели, и остались навечно молодыми. Вы знаете, вот эти слова, которые у меня родились, их равнодушно трудно произносить. Сколько я видел трупов. Первый труп – курсант Юра Рогов умирал у меня на руках, нас бомбили по дороге немцы, он получил множественные ранения. Без вести пропавшие – это все безымянные могилы, закопали и пошли дальше. Хоронили ребят, не оставляя никаких знаков о том, кто там лежит…

Самое страшное, самое тяжелое, самое кровавое – это было форсирование Днепра, когда мы подошли к нему. А до Днепра, по дороге от деревень оставались одни трубы и сгоревшие заборы. Как-то я сидел возле еще догорающего забора, читал от мамочки письмо, и она,  не зная, как меня сохранить, писала: …«Сынок, будь смелым, смелого пуля не берет…» Потом  мне рассказывала, когда я вернулся, что когда видела почтальона, она его обходила стороной, боясь получить похоронку. И вот, когда мы подошли к Днепру, начали готовиться к форсированию. Днепр широкий, западный берег выше восточного, там окопались немцы. Водяную преграду форсировать очень не просто, и немцы, конечно, надеялись остановить наступление советских войск перед этой преградой.

Начали готовить плоты, переправлялись в основном на них. Вот мой миномет, мы были все, расчет 82-миллиметрового миномета состоит из 4 человек: это командир миномета, наводчик, заряжающий и подносчик мин.

Подтянув плоты, установили миномет на плот, ящики с минами, несколько автоматчиков, которые должны были нас страховать. И вот гремя досками вместо весел, очень медленно мы начали продвигаться  под непрерывным огнем немцев с высокого западного берега, там были и пулеметы, и минометы, и автоматы. Вода была красной от крови, это было самое страшное – форсирование Днепра. Я был ранен во время форсирования, за что  и получил первый орден Отечественной войны, у меня их два. Трудно говорить, я был ранен в бедро сначала, у меня был перебит седалищный нерв, у меня, когда хожу, стопа висит, так называемая «конская стопа». И вся боль была сначала не так в бедре, как в стопе, она начала гореть, как на раскаленных углях, а я продолжал вести огонь.

У меня в наградном листе написано: наводчик миномета красноармеец такой-то ранен на Днепре, - там даже написано: в бою по прорыву немецкой обороны… Жертв было много почему? Цель совершенно открыта на воде, очень легко пристреляться – и артиллерии легко, и минометам. И вот когда мы высадились на противоположном берегу, я еще в грудь получил несколько осколков.  Меня вытащил какой-то солдат,  помог мне. Я, кстати, уже там свой карабин бросил, у минометчиков были укороченные винтовки, у убитого взял автомат, дал очередь, одной рукой опирался на этого солдата, а другой – на ствол  автомата, у меня даже запеклась кровь на ладони.

Он дотащил меня до санитарного взвода. Каждый солдат, каждый офицер обязан иметь перевязочный пакет – у нас их не было… И вот в санвзводе меня кое-как перевязали, посадили в лодку и обратно через Днепр, а там -  в санбат. Там была первая операция. Без наркоза он там мне что-то делал с бедром, у них, по-видимому, не было наркоза. Я помню, что я визжал от боли страшно. Потом помыли, перевязали, погрузили в грузовик. И вот эта езда еще на машине, тряска. По дороге были  какие-то склады, сараи, где мы только ни лежали, от вшей нас посыпали дустом. И я попал, по-моему, Брянск, это первая постель, кровать, первая простыня - положили, еще раз помыли, перебинтовали. Тяжелораненых отправляли в тыл, а легкораненых оставляли, подремонтируют, и опять на фронт…

 И меня как тяжелораненого на что-то погрузили, довезли до станции, положили на  2-ю полку. Внизу было занято, ногу подвесили, стопа горела, вы знаете, этого никогда не забудешь, как будто на огне лежала стопа, хотя ранение в бедро. А в груди у меня было несколько осколков, последний осколок в 55 году  удалили...

 Я пролежал в госпитале 7 месяцев, меня потом  отправили в глубокий тыл, станция Шахунья Горьковской области.  К тяжелораненым бойцам вызывали родителей. Я ждал мамочку, более полутора месяцев сидеть не мог. Когда приехали, я только начал подниматься. Вдруг кто-то заходит и говорит: - Борис, к тебе приехала твоя мама с какой-то девушкой. Это была Маша Сапожникова.  Она приехала и протянула мне шоколадку, она целый месяц не выкупала по карточке сахар, чтобы купить эту шоколадку, собираясь ко мне. Они пробыли у меня неделю. С Машей мы жили, росли в одном дворе. Мы с ней целоваться начали лет в 15, наверное, а, может быть, даже немножко раньше, но только целоваться. Потом война нас разбросала в 41-м, я уехал в Советск с мамой и сестрой, а она  с мамой тоже и с сестрой уехала в Свердловск, мы переписывались. Маша Сапожникова, Мария Захаровна, всю жизнь работала врачом, лечила детишек, ушла на пенсию  в 78 лет…

 После войны я 5 лет проучился в МИСИ, окончил институт, инженер-строитель. Жизнь была очень тяжелая, 2 детей.  Жили очень скромно, в деревянном домишке в Москве, где все удобства были на улице. Да после войны, извините, жрать нечего было. Собаке, она была из клуба служебного собаководства, давали испорченные крупы, испорченный рыбий жир, так моя бабушка тоже из этой крупы варила нам кашу, и мы вместе с собакой ели то же самое. Карточная система была, немножко что-то там давали из продуктов. Тяжело, очень тяжело жили.

 

На Маше же я и женился!.. Она уже ушла из жизни,  8 лет, как я без нее. Мы с ней бриллиантовую свадьбу отметили, прожили 61 год, очень любили друг друга.  Я ухаживал за ней, как за ребенком, перед смертью, сам делал ей уколы, она меня научила. 

 


Поделиться


Фото