Екатерина  Константиновна Петушкова 

Екатерина  Константиновна Петушкова 

В  41-м году началась война, к нам пришли немцы, у нас стоял фронт. Даже в нашем дворе были, весь этот огород, все ископано окопами, стояли «Катюши», вся эта техника военная. Военных много было… 

Война началась, немцы пришли  к  нам  в  сентябре месяце 41-го года. Но они прошли  дальше, погнали наших, этих на Дон. 

Наши войска отступили, мы даже не слыхали, ночью. Бомбили нас. Мы в погребах сидели, ждали налет – пролетят самолеты, побомбят, сбросят бомбы в воду, в Запорожскую ГЭС, они проезд взорвали, наши были. Когда отступали – взорвали, и вода пошла под самые дома.

У меня было шесть братьев. У родителей наших было 9 детей – 6  братьев и 3 дочери, вот  так. Эти братья были у меня 2 младших брата, после меня, они еще были несовершеннолетние…  Старшие братья были военные. Один жил в Москве, другой в Запорожье, один  в Севастополе.  У них были свои семьи, все. С родителями жили последние  дети – брат 21-го года, я  и  2  младших брата. Они все были участниками войны. На фронт попал  и  младший  брат  Николай. Ему оторвало руку миной на фронте, в Чехословакии.

Родители мои были колхозники, вот.  Мама у нас была домохозяйка, много детей было, но все равно она на работу ходила. Отец был ветврач у нас, как называется, по животноводству. У него было 12 колхозов, он лечил скотину. Потом это, готовили они лошадей для армии. Вот такие красивые, я помню, большие эти лошади…

При немцах мы ходили на поля, потому что поля засеивались, руками колхозники сеяли. Ходили  на поля, убирали там картошку, сою. Поработаем  там   день, и себе ведро картошки принесем, нам надо же было чем-то кормиться, вот.   Первый год ничего. А  в  42-м году началось повальное  гонение на всех. Молодежь начали забирать в Германию. Там же было уже все известно, старосты всякие. Нас  же  всех  это – перепись была, сколько у кого детей…

И начали по дворам ходить и забирать, вот. Только в один день не всех, по возрастам они  ходили  забирали. Кому 17 лет – брали, 16-летних еще не брали, когда я попала – нет. Они приходили, полицаи, начали же полицаи там работать из местных. Их потом судили всех, они получили хорошо, по заслугам. Они ходили и, в общем, нас всех ловили. Мы прятались везде, а куда спрячешься, ну куда? Никуда не спрячешься. В общем, забирали нас  и увозили в район, там был кремль такой,  здание большое – туда всех  собирали. И  нас  в  эшелон и – в Германию работать. Вот  я  и  попала  в  Германию.

Вагоны были эти грузовые, там солома. Все  мы  там  на  этой  соломе и  сидели. Везли нас через всю Белоруссию, через Восточную Пруссию везли нас в Германию, и  привезли в  Берлин. Там была большая тюрьма, площадь Александерплатц, и  большая тюрьма там. В этой тюрьме столько нас было – это ужас.  А с этой тюрьмы нас потом  в  концлагерь  отправили. И  с  этой тюрьмы  в концлагерь, потому что им надо было работать.

Работали  мы на земляных работах в городе  Фюрстенберг, где находился лагерь. Лагерь назывался Равенсбрюк, это женский лагерь. В этом лагере работали  эсэсы, СС, вот. Бараки стояли деревянные, а холодно было. Вещи у нас все отобрали. Когда  привезли  в лагерь – нас всех постригли, все мы были стриженые, и мы там  работали. Начали  нас  выгонять  на  аппель, они называли то, что нас считали каждый день, мы же там жили под номерами. Номер у меня был 21720. У меня где-то он  лежал, и  я  его  это, запомнила.

Режим такой был: в  5 часов  ауштеен (подъем). Были в  бараках  двуспальные  нары, солома, на  соломе  мы  спали. Давали  по  одному одеялу – они такие, байковые, они холодные, вот там мы спали. В пять часов подъем, поднимайтесь  все  и  выходите  на  улицу. Дождь  идет, снег идет, все равно становитесь, по 5 человек, они будут считать. А что считать, когда мы под замком всю ночь были. С собаками они же, эсэсовки, женщины СС. Мужчин не было, мужчины были только  в  этом, в  воротах, которые центральные там были же, где въезд  в  лагерь. А там только женщины – вредные такие, строгие. Бандитки прямо, самые настоящие бандитки,  с  плетью. Разговаривать  не  давали ни с кем, если мы  в  бараке, мы поговорим. Как на улицу вышли – закрой рот свой и все, и ни это. Если кто-нибудь заговорил – плетью  по  спине, по  лицу, по  чем  попало. Били так, что  люди  валялися.

Пили мы черное  такое, ячменное, но оно без ничего – ничего, никакой  там  сладости  не было, ничего, и все. Немцы это кофе называли. Кружку нальют - и пей, это завтрак был такой. В обед давали мисочку похлебки, суп там какой-то – брюква, морковка, не  было  никаких приправ, только  вот брюква, морковь, картошечка немножко – все. Вечером  пару  в  мундире  картошки  небольшой, и  опять  этот  чай, кофе этот. И с этим кофе еще давали и кусочек хлеба. Малюсенький такой, а  хлеб  этот  был  с  опилками, он  не  был настоящим хлебом, с опилками. Ну, грамм, наверное, 120.

Работы выполняли мы – камни возили, это, грузили в вагонетки эти, мы толкали вагонетки. Там же были эти, ну, дороги рельсовые, вагонетки, мы их толкали. Ну, в общем, все земляные работы, мы их выполняли. За стеной там были пошивочные мастерские. Туда больше поляков брали, они уже в годах были, может, лет на 5 старше. Дороги строили. Там эта местность – это север  от  Берлина, север, вот этот лагерь находился. Там не было ничего. Озеро вот это, обустраивали эти дороги. Двадцать одна тысяча – это еще мало было, еще мало, и я говорю: когда нас освобождали, уже было 120 тысяч  народа прошло через этот лагерь-то. Вот такие дела.

В 42-м  я  попала  в  декабре  в Германию,  и  уже  в  конце 43-го и  по  28  апреля  45-й год.

Был крематорий – не в лагере, а за лагерем... Там и сжигали людей, которые  уже, но люди-то  уже  теряли  свой  людской облик уже, они худели, болели. Очень  много  больных  было. Лечить никто  никого не лечил. И  народ умирал от холода, от голода, и их  всех  вот  туда, за ворота. Кто еще дышал, а  не  мог  уже  ничего, это, в эту печку. Живьем, они еще дышали, а все равно их  туда пихали. Все было это. Страсть Господня была, я даже не могу смотреть до сих пор на это, на всю эту войну, на свете что есть.

Как в Москве завод дымит, и там так же. Он без конца дымил, народа-то там сколько. Все время, вот как набрали, так и зажгли, все, поехали. А на других и опыты делали, кто был покрепче, а мы-то уже, как говорится, на исходе были. На нас-то уже оставалась только кожа и кости. А кто еще был при теле, там на ногах им делали эти, вырезали им чего-то, не знаю. Мы же, нам же никто это не докладывал, привезли, взяли людей – взяли, пришли люди – пришли, а то и не придут уже. Операцию сделают, загнулись, и все, и его туда, в печь, больше ничего,  вот.

От  холода, от голода люди болели, истощались, умирали. Их  сжигали  в  газовых печах. Эти газовые печи горели  день  и  ночь. Рядом озеро было, большое-большое озеро, и  этот  пепел, который народ, который сжигали, его выбрасывали  в  это  озеро, вот. И это озеро до сих пор стоит, вот мы были, и это. Памятник поставили  в  этом  озере, этим узникам концлагеря.

28 апреля освободили  нас  русские и открыли ворота. Никого нигде  нету, все убежали. Старье, которое остались СС, старики, вот, они побросали все тоже, ушли, женщины- эсэсовцы ушли, и мы начали выходить. Начали выходить, а там же леса кругом, и мы шли. А куда мы шли, и сами не знали. Нам говорят, а мы идем, все были в полосатых  же, разутые - раздетые. В полосатых этих, пиджаках, они же без подкладки, без ничего, платье тоже такое, без подкладки. Сорочка там под низом, деревянные башмаки – на деревянной подошве ботинки и чулки. И платок на голову, не платок, а косынка такая из  холодного материала.

На второй  день, как вылезли все из леса, мы же не одни там, нас же много. Едут  танки , наши солдаты едут на танках. Народ кричит, бегут навстречу. Они останавливались  и  говорят: все  уже, вам  будет  хорошо, вас  освободили, держитесь. Вас напоят, накормят, подлечат и отправят на Родину. Освобождали нас  солдаты  Советской  Армии. Потом мы узнали, где была комендатура Советской Армии, мы пошли туда…  Он сказал нам: приходите сюда, мы дадим вам убежище.  Гостиницы  нам  дали, дома дали, и мы жили в этих гостиницах. Кормили  нас  очень  хорошо, одевали нас – всех одели и обули. Там были  склады немецкие, а у коменданта этого  все  было  в  его  руках.  Вот  эти  все  склады, там были работники  их.

Нас одели, обули, кормили нас, и я  там, не  я, многие оттуда вернулись  в  это, я  в  декабре  месяце 45-го года. Потому  что  я  немножко заболела, меня положили  в  госпиталь  в  военный, но ничего, все обошлось, думали -  тиф, тифа  не было…

В 2005 году  у  меня  было  приглашение  посетить  концлагерь  Равенсбрюк. Приглашение  было  от  Федерального, Федеральная  земля  Брандербург, премьер-министр, в  связи  с  60-летием освобождения  концлагеря  Равенсбрюк. Мы  там видели памятники, и  у  входной двери в лагерь, в это, входной, входных воротах  –  тоже памятники стоят. Там чтут память всех узников. Мы встретилися  с  бывшими узниками, товарищами  по  заключению  в  концлагере, со своими друзьями, на месте  перенесенных  страданий…

 

   


Поделиться


Аудио

Скачать аудио

Фото