Владимир Васильевич Смирнов  

Владимир Васильевич Смирнов  

 Родился  я  в  простой семье, отец – рабочий, а мама – бывшая крестьянка,  неграмотная.  До войны жили мирно, спокойно, дом строили мои родители в Иваново, они уехали из деревни, где их дом сгорел. Переехали, их в городе, конечно же, никто не ждал, в то  время, 30-е годы, там были и голод, и безработица. Моему отцу один из родственников помог устроиться  маляром на Ивановский меланжевый комбинат, он там  долго работал, и на войну ушел  в 41-м году оттуда. 

 Мне в 41-м году было 10 лет, у меня отложилось в памяти, как мы с приятелем возвращались с купания, с озера, шли люди и сообщили нам, это было часов в 10-11 утра, что война началась с Германией. Ну, мы, малолетние патриоты, много читавшие и слышавшие о победе нашей армии на озере Хасан, Халхин-Голе, рассуждали так: япошкам надавали, ну и немцам тоже достанется – такая какая-то детская эйфория. Но позже, кстати говоря, читая некоторые мемуары, люди вполне взрослые, более сознательные, похожие имели настроения, не все осознавали, какая беда обрушилась на страну, на народ. Были такие  вот легковесные суждения.

 А дальше пошло что - отца проводили в армию, отложилось в памяти, что на столе буханка хлеба, иконка приложена к этой буханке, присели на минутку перед дальней дорогой, и пошли, проводили до военкомата, их повели затем на вокзал, он только машет – возвращайтесь домой. А дальше – письма с фронта, треугольнички. А мы – жизнь, так сказать, на выживание, добывание продуктов, огород. Все перекопали, всю улицу, впереди только одна центральная дорожка, а все остальное, перед окнами  все вскопано, посажена картошка – непросто было. Мама была героическая, километров за 50 повезет, обменяет пошитое на какие-то продукты, так и выживали.

 А в школе -  уроки военного дела, и вот пришедшие с фронта раненые офицеры были у нас военруками. Надо сказать, они нас обучали неплохо. В классах установили такие станки, где  зажималась винтовка мелкокалиберная, на белой беленой стене мишень делали, короче говоря, учили нас точно прицеливаться. Научили, после этого начались хождения в городской тир, вот там я пристрастился к этому виду спорта – стрельбе, и успехи были у меня довольно значительные. Я принимал участие, уже когда учился в техникуме, в соревнованиях республиканского масштаба. Так что сверстники мои и я в том числе готовились, в случае необходимости, включиться в защиту Отечества.

 Через месяц после начала войны отец служил на Калининском фронте какое-то время. Потом был в госпитале, от разорвавшейся мины ногу повредило ему. Подлечился – опять на фронт, и в составе 39-й армии воевал у Кенигсберга, был связистом. На поле боя с катушкой восстанавливал связь. К  сожалению, видимо по молодости,  я не записывал его рассказов о войне, где-то в памяти остались только названия населенных пунктов: Земландский полуостров, бомбежки, артиллерийская стрельба, Кенигсберг – это было героическое сражение, да и  в Восточной Пруссии гитлеровцы очень свирепо оборонялись. Там была подготовлена мощнейшая оборона, ее сломили. И еще до конца сражение не было закончено, когда эту 39-ю армию и  какие-то еще погрузили на эшелоны и отправили на Дальний Восток в предвидении объявления войны Японией. Они от Кенигсберга до Читы и дальше через всю страну поехали до самой Манчжурии. Вот там он закончил войну и в ноябре 45-го года  вернулся. Что с собой он привез, тоже осталось в памяти -  мешочек солдатский, рюкзачок, наполненный рисом, понимая, что здесь его семья живет не очень здорово. И еще из армейского японского сукна несколько отрезов, из которых  потом мне пошили пальто.  Отец был награжден медалью «За победу в Великой Отечественной войне» и  орденом Славы 3-й степени.

 Ну, война закончилась, мне было 14 лет, я поступил в техникум Ивановский индустриальный, проучился там 4 года. Потом мы с другом приняли решение поехать в училище летчиков в Балашов. А Балашовское военное  училище  тогда готовило летчиков на транспортно-пассажирские самолеты ЛИ-2. Из первой группы собрали 50 человек, это была форсажная группа, и я в ее составе  ускоренно закончил полеты, всю программу выполнил досрочно, и по первому разряду выпустился. Из этой группы 10 отличников забрали впервые в Москву во вторую авиационную дивизию особого назначения, правительственную. Там на центральном аэродроме, нынешняя Ходынка, 3 полка стояли. И вот начались мои полеты здесь, в дивизии особого назначения, и я почти до конца службы был в ней.

   Когда были запуски первых спутников, из прессы  уже знали, что готовятся люди: американцы  и наши.  Мы увидели однажды группу молодых офицеров, зашли они в столовую, сразу поняли – гости какие-то, а потом смотрим, их отсадили от наших столиков в маленький зальчик для руководящих командиров. А потом  мы их вывозили для парашютных прыжков на Медвежьи озера, они тренировались, мы знали, что это кандидаты в космонавты. И вот однажды дают нам задание (а я был вторым летчиком,  61-й год, март месяц) лететь в Байконур, везти пассажиров.

 В Байконуре утром следующего дня у нас уже задание лететь обратно, в Куйбышев. Утром подготовили самолет, я тогда курил, стою на трапе, смотрю,  в безоблачном небе вдруг пошла ракета. Видно замечательно, от аэродрома это было километров 5, наверное, проводил  взглядом, и мы с товарищами обменялись –  кто-то из наших полетел.  Кстати, не сказал о том, что во время полета, когда мы летели, Гагарин сидел между нами на кресле  техника, когда тот вышел, анекдоты рассказывал, апельсинами нас угощал. А потом, когда я вышел чаю попить, он сел в мое кресло и даже попилотировал немного, он же летчик. Я ему еще тогда сказал: - Героем Советского Союза будешь, слетаешь когда. Он засмущался, заулыбался, промолчал.   

 Мы с товарищами из экипажа говорим: - Кто-то из наших полетел. Буквально через полчаса смотрим, по степи кавалькада черных «Волг» несется к нам, время подошло уже к вылету. Подъезжают наши пассажиры, и эти ребята, космонавты, мы посчитали  их – все на месте. Ну ладно, некогда разговаривать, сели, запустили двигатель, полетели. Опять Гагарин зашел, он почти все время сидел у нас в кабине, мало выходил. И  я ему задаю вопрос: - А кто полетел-то? Он так немножко замялся, вроде, говорить – не говорить. Да, - говорит, - Иван Иваныч. Я спрашиваю: – Какой Иван Иваныч? -  Да муляж. Во всем облачении космонавта муляж человека, посадили его на кресло, привязали, был запуск. Чтобы была полная уверенность, что с космонавтом потом все будет нормально. И в самом деле, этот полет благополучно завершился, хотя до этого были аварийные запуски, и Королев очень переживал, волновался, стопроцентной уверенности у него не было, сомнения были…

 В 85-м я вышел на пенсию, за это время было около 5 тысяч полетов - по всей стране и зарубежье, подготавливал летчиков на Африканском континенте…  Находясь дома, чувствовал какую-то невостребованность, и по подсказке дочери пошел в расположенный неподалеку православный детский дом с названием «Павлин». Познакомился с директором, представил ей документы, и  стал ходить обучать детей игре в шахматы. Как-то в журнале  «Шахматное обозрение» я прочитал статью, из которой узнал, что многократный чемпион мира Анатолий Карпов для детей, особенно заведений коррекционного  характера, открывает шахматные школы, их уже около 50 по России. И я подумал: а почему бы и нам не обратиться к Анатолию Евгеньевичу? Я составил письмо, директор детского дома одобрила, подписала, и мы отправили его Карпову.  Через некоторое время Анатолий Евгеньевич приехал и привез нам в детский дом 10 комплектов шахмат, несколько комплектов шахматных часов, учебно-шахматную литературу. Меня радует общение с детьми -  и востребованным стал, и нашел занятие по душе.         


Поделиться