Зинаида Николаевна Аристархова

Зинаида Николаевна Аристархова

Когда началась война, мне было 12 лет.

По указанию начальства все дети должны были явиться на Краснопресненскую заставу, родители - собрать для детей матрасы, наволочку и легкие вещи. Посадили нас всех в трамвай и повезли на Речной вокзал. На Речном вокзале стояли прогулочные пароходы, на которые нас погрузили на платформу, на палубу, кто как сумел найти себе место. Этот пароход  отправился по направлению к Рязани. Пароход потом вышел на Оку, наверное, вечером , поздно.

Свет не горел на пароходе, все было потушено. Когда мы плыли, все время шли слухи, что света не будет. Перед этим были случаи, когда фашисты нападали на пароходы. которые шли вглубь от столицы. Все говорили, что мы едем в Рязань. В Рязань мы доехали и нас высадили в Елатьме, под Рязанью .

Когда приехали,  стояли уже подводы, наши маленькие рюкзачки за плечами, аккуратно завязанными, из наволочек делали рюкзачки, они были удобными, легкими, в эту наволочку помещались все наши шмотки, которые нам дали в дорогу с учетом на лето. На подводах ехали, очень интересно было, лошади запряженные были, а мы городские, рады были видеть первый раз лошадь, собачку. Привезли нас в деревню. В деревне – школа. Старая, деревенская, но хорошая . На втором этаже классы. В этих классах были подготовлены деревянные стеллажи, для того, чтобы ребята могли положить на эти стеллажи матрасы.

Была команда, причем порядок был замечательный, идти всем за сеном. Все, а детишек было много, два полных класса, все эти матрасы были за два или три  часа набиты сеном и все уже имели свою кровать. Внизу была столовая. Я на всю жизнь запомнила кашу саговую. А сейчас я не могу ее нигде купить. Один раз только купила ее на рынке. Сейчас сагу почему-то не выпускают. Для нас саговая каша была - радость, как мороженое для маленького ребенка. Это как молоко было - чистое, вкусное. Не такое, как сейчас мы пьем, молоко на молоко не похоже. И когда говорили, что на завтрак будет саговая каша, мы радовались, это было что-то невероятно вкусное. До сих пор я ищу ее и когда однажды привезли из Белоруссии, я достала один килограмм и готова была делить понемножку , чтобы наслаждаться вкусом этой саговой каши. До сих пор ее не продают.

Началась война, деревня опустела. Мы пробовали как-то жить. Пошли огурцы, их стали собирать в колхозе. Потом поступила команда собирать едкий лютик. Потому что сказали, что он нужен раненым для протирки их ран. Мы, наверное, оборвали всю деревню, собирая едкий лютик, который, по-моему, так никому и не пригодился, не кому было его передать. Наступала осень, а мы были в носочках, тряпочках.

Стали говорить о том, что нужно нас перевезти из деревни в город Елатьма. Стоял вопрос о том, чем кормить детей и на подводах нас перевезли в город. Очень долго шли переговоры и нас привезли в дом инвалидов. А при доме инвалидов был клуб, куда нас, всех детишек, и поместили. Получилось так, что нас,  четыре  девочки, были большими. Приближался сентябрь, было уже холодно, и вместо того чтобы идти в школу, поступила команда собирать урожай.

Одеты мы были очень плохо, по-летнему, посылки с вещами из Москвы нам еще не прислали. Как сейчас, помню, я впервые в жизни попробовала сырую свеклу, морковь-то сырую мы грызли. А когда мы шли с полей, а осень была уже холодная, мерзкая, я вдруг увидела впервые хмель, в Рязанской области, в Елатьме, я даже не поняла, что это такое. Деревья такие красивые, кудрявые, там их выращивали. В школу мы не пошли, некому было учить. Было очень напряженное состояние с едой. Мы ходили в столовую далеко, но в общем-то были сыты. А с полей мы  приносили картошку несколько штук и запекали в печи, которая находилась в предбаннике этого клуба.

Клуб состоял из сцены и зрительного зала. А мы, три девочки, Катя, я и Клава, жили в предбаннике, где была печка и в уголочке раздевалка. Но самое страшное началось позже. Когда нам прислали посылки из Москвы, к нам повадились крысы. Это было что-то невероятное, страшные воспоминания о войне. Дело в том, что посылки прислали из хлеба. Во всяком случае, в Москве были, наверное, свободно эти сухие продукты – хлеб, булочки, печенье. И эти крысы повадились приходить. Самые маленькие дети спали в зале на стеллажах, а мы, трое, спали в предбаннике. В посылке мне прислали  бублики  и  я почему-то положила их под подушку. Я проснулась от того, что крыса тащила из-под моей подушки бублик, от ужаса я закричала и сказала, что это были крысы.

Мы, дети, спали одни, две воспитательницы  где-то снимали квартиру. Я сказала: »Надо что-то делать, разбить, наверное , бутылку». Нашли мы в другом выходе дырку и набросали туда стекол, чтобы крысы к нам не приходили. Но крысы, наверное, были умнее нас. Я как самая смелая пошла к нашим воспитателям, которые жили через  дорогу в каком-то частном доме и сказала: » Приходите к нам ночевать, потому  что повадились крысы и мы с ними справиться не можем». Одна из руководителей сказала: » Не выдумывайте и не бунтуйте, крысы  уже ушли». Но ничего подобного. Ночью, не побоявшись наших стекол, крысы  снова пришли. Воспитательница, которая  осталась  в зале  с малышами, увидев крыс, открыла дверь и с криком, непричесанными  волосами выбежала от малышей и перед нами пролетела огромная, с кошку, крыса, которая не рассчитывала, что встретит в дырке стекла, металась. Все дети кричали, это был какой-то ужас, творилось  что-то невероятное. Воспитательница наконец-то поняла, что сама испугалась больше, чем  дети, которые были в этом зале.

Я по натуре шустрая , стала обходить садик и присматриваться, что к чему и вдруг ко мне подход ит кошечка, она меня заворожила тем, что у нее были разные  глаза – один коричневый, а другой голубой. Я, увидев ее, очень удивилась и поманила к себе, а потом приносила ей кое-что из столовой. И эта милая, заброшенная, худющая кошечка, пришла к нам. На следующий день мы проснулись от звуков «Хряп, хряп!». Я девочкам говорю – посмотрите! Мы приподнялись над постел ями и увидели, как боролись эта кошечка и огромная, чуть ли не с полметра крыса. Эта кошечка удушила крысу и торжественно заслужила то мясное, что приносила я ей из столовой.

С едой становилось все труднее и труднее. Вечером  предупредили – собрать вещи. На Рязань был налет  немцев, говорили, что потопили  два парохода с детьми. Сказали, чтобы детей перевезли  вглубь страны. Ночью нам  дали по кусочку  черного  хлеба и маленький кусочек масла сливочного, мы положили  их в наши рюкзачки, а теплых вещей у нас еще не было. Ночью пришел теплоход и всех детей, которые были в Еладьме, погрузили на этот теплоход и мы поплыли. Шел он без огней, потому что боялись налета немцев. Нас везли ночью. Спали, кто как приспособится – на палубе. Это был такой пароход, который не приспособлен для дальнего плавания, а простой. Я спала на палубе, а мешочек  лежал  как подушка. Только слышу  разговор  пароходного начальства: «Куда идем?». «В Горький». «А что дальше будем делать?». « А что скажут».

Подъезжаем мы к Горькому. Слышу: "Горький, Горький, куда детей везти?". « Не знаем». « Ищите, найдите немедленно, мы уже день стоим на пароходе с детьми…» Слышу: » Везите их в Васильсурск». « Что там?». » Там бывший дом отдыха». « Так он же летний». » Не важно, как-нибудь». И нас повезли обратно. Как я потом  узнала, Васильсурск  был в 200 километрах  по реке от Горького. Мы приехали, я  сразу вспомнила кино «Бесприданница» и ступеньки высоко-высоко деревянные и мы тропочкой, такой узкой лесенкой поднялись вверх. Это был курортный город, как оказалось. Дети  вышли, не знали, кого и как распределить. Это были открытые летние дачи. Одна дача была двухэтажная. На первом этаже поселили всех мальчиков, они были подросткового возраста. А четыре девочки, в том числе и я, нас некуда было деть по годам. Постарше девочек направили по маленьким  дачкам   Васильсурска. Нас четверых  поместили в маленькую комнатушку, где  была  только  одна печка. Пришлось мне с одной девочкой Лидой спать вместе, потому  что было всего три кровати.

И начались наши неприятности. Во-первых, холод. Столовая на большом расстоянии. Одежды зимней не было. Эта комнатушка стала промерзать, было очень холодно. Но самое страшное, наверное, от недоедания и холода у нас начались вши и чирии. Нас негде было помыть. Но однажды нам сказали: » Соберите вещи, какие есть, и мы идем мыться». Это было один раз. Нас привели в какую-то черную комнату, похожую на баню. Дали нам по шайке воды и мы помылись, как могли. Это было первое мытье за месяцев шесть. Вши были белые, которых раньше я никогда не видела, только там увидела. Но самое страшное, что у меня были  чирии, которые высыпали на разных местах, такие огромные.

А потом пришли посылки, теплые  вещи . Было легче , немцев, видно, уже отбили.  На Новый год нам как подарки дали по маленькой плюшечке и апельсин и в это время приехала за мной моя мама. А  я пишу ей письмо: »Дорогая  мамочка, мы живем очень  плохо, и если ты за мной не приедешь, я не знаю, что со мной будет, потому что мы болеем, в школу не ходим. Если можешь, приезжай и меня отсюда возьми». Мама была, наверное, в ужасе, а работала  она на военном заводе, папа тоже там работал, а брат был в ополчении. Мама, наверное, пошла и попросила разрешение поехать ко мне. Но так как я была неграмотная совершенно, то я написала: «Доедешь до Горького, а там  Васильсурск. Что такое Васильсурск, я не знала. Мама приезжает  в Горький с моим плачевным  письмом и говорит интенданту, наверное . А  тот отвечает: «Вы что, с ума сошли, в  Васильсурск надо ехать 200 километров по воде. Как вы будете добираться?»

Короче говоря, у мамы был пропуск на месяц, так что у нее есть возможность меня найти. Она меня нашла и приехала, наверное, 3 или 4 января 1942 года. Никто не поверил, что ко мне приехала моя мама, единственная, первая ласточка. И мы с мамой и еще две женщины по пути пошли пешком. Мама купила санки, мы положили туда, что осталось и с этими санками 200 километров шли пешком  по реке, потому  что  никакого транспорта  не  было. Нас чуть метель не  замела, а по дороге идут войска, войска. Нас посадили в машину в кузов, а шофер был молодой, он не  мог проехать  между  войсками и дорогой, то мы все упали в снег. Мы доехали до Горького и так постепенно добирались. Но самое страшное было однажды, когда мы шли пешком и попали в ураган, все дороги были заметены, ничего не было видно. И мы боялись, что замерзнем. Потому что не было ориентира. Куда ни наступим, по горло в снегу. Но нам Бог помог и вдруг какой-то мужчина вез  указательный  столб и помог нам выбраться.

Дошли мы до какой-то деревни старообрядческой, они нас приняли. Положили на чердак, потому что остальные места были заняты. Рано закрыли заслонку, чтобы было потеплее, а  потом боялись, что мы угорим. А потом дорога шла лучше и лучше к Москве, было легче. У мамы был пропуск. Пустая машина шла в Ленинград и нас взяли офицер и молодой  человек и мы доехали до Ногинска, а так как я жила на Красной пресне, я приехала в Москву. Мама пошла опять работать , а брата взяли из ополчения на учебу, так как он был еще молодым, его призвали в армию в 18 лет.

На этом моя военная биография закончилась. А так я занималась всем, чем можно. С едой были проблемы в 1943 году. Помню, килограмм картошки стоил 100 рублей. Я как хозяйка, которая отвечала за все, стояла и думала, какую брать – старую или новую. Пришла к выводу, что лучше старую, потому что там крахмал, а в новой  его нет. Теперь работа, работа. В 43 году все ученики  спрашивали друг  друга: »Пойдешь на военный?» . «Собираются на военный завод на Краснопресненской, пойдешь?» Кто там работал, получал 700 граммов хлеба, а так мы получали  по 450. И собралась целая  группа. Я даже была бригадиром. И потом, как я навела справки, это был механический завод, но в войну это был военный завод. Я с бригадой, каждый из нас должны были за смену сбить по 80 ящиков для гранат. Доски уже были готовы. И мы начинали там работать рано-рано.

Бригада была у меня  хорошая. У нас была очень хорошая  дисциплина и ответственность. Но как бы ни было трудно, мы имели возможность получать по карточке 700 граммов хлеба, и это было великое  счастье. Я до сих пор очень бережно отношусь к хлебу и еде. Помню,  как очень трудно было жить, когда ты голодный человек. Голода  я особенно не чувствовала, была худенькой. Но иногда мне так хотелось есть… Но этот хлеб – это было такое подспорье для нас. Потом стало как-то полегче, полегче, а в семье было трудно.

Однажды мамина сестра, а жили они в Дмитрове, немец там был мало, договорилась, что могут взять девочку, т.е. меня, убирать урожай. Один тракторист и пять девочек. Четыре колхоза  должны помолоть подготовленные снопы в хлеб. Я, решив, что семье надо помочь, поехала в Дмитров. Колхозы эти были от Дмитрова недалеко. И меня взяли в бригаду девочек более сильных, а на мне был рабочий халат, который можно было обкрутить вокруг меня  два раза. Был мужчина без  ноги и нас пять или шесть  девочек. Самое страшное было для меня , когда в машинку брали сноп, а я должна была отбрасывать мусор, который летел мне в глаза, а  я их закрывала.

Потом мне дали другую работу , я  должна была подносить снопы с поля к молотилке. И когда брали последние снопы, там  были мыши. Для  меня  это самые никудышние  противные  зверюшки , которых  выбегала туча. Они там зимовали.

Короче  говоря, я получила много трудодней. А в семье было очень сложно и трудно. Папа мой был токарем  высокой квалификации на заводе, где было облучение. Он заболел белокровием и рано умер. И я этой своей работой  очень помогла семье.

В 1944 году я уже поступила в полиграфический техникум. Потом началась молодость, хотя и безодежная, но хорошая, за пять рублей ходили в Большой театр . На Дмитровской был наш техникум, а какие учителя были замечательные, как выкладывались. Искусство прошли, фотографию  прошли. Практику проходили такую, что, окончив техникум, я знала больше, чем в институте. Мы в Третьяковку  ходили, я знала ее всю наизусть. все это было заложено  учителем, который  нас обучал. Ведь в полиграфии есть много разных направлений. Не только печатная  документация, давали столько, что я была мастером в Красном  пролетарии. Это была хорошая  цэковская  типография.

Потом  я окончила полиграфический  институт и работала зам.начальника производственного отдела политиздата. Я полностью знала всю полиграфию. Как говорится, сама поработала  за станком. Потом я работала в издательстве Госкомиздат, Союзучетиздат, вся планочная  документация по всему Советскому Союзу, побывала во всех республиках.  Самые большие знания мне дал техникум, мне это очень пригодилось в жизни и в итоге я проработала 10 лет в Политиздате и 14 – в  Госкомиздате, уже начальником производственного отдела,  в этом ведомстве было 62 издательства и 22 типографии. Накопила очень большой  издательский опыт и в 58 лет ушла на пенсию как начальник производственного отдела Союзучетиздата.

А вообще жить надо, это самое лучшее, что есть на свете. И дается она всего один раз, и прожить ее нужно хорошо. Самое главное – всех прощать, потому что от этого становится легче.


Поделиться


Аудио

Скачать аудио

Фото