Людмила Дмитриевна Березинская-Ляшевская

Людмила Дмитриевна Березинская-Ляшевская

1. Детство… Радостное, беззаботное, с любящими родителями: папой, мамой, сестренкой и еще со старшим братом – Шуриком.

Когда папа уходил на работу (он был художником, мастером-альфрейщиком), а мама уходила на рынок за продуктами или купить в магазине что-то для дома или для детей, то роль воспитателя брал на себя мой старший брат. Сестренка была совсем маленькой и мама брала её с собой.

Мне не совсем нравилось, что брат в отсутствии родителей мало обращал на меня внимания – он занимался своими мальчишескими делами. Я начинала капризничать, тормошить его. Тогда он оставлял свои дела, брал наше детское ватное одеяльце, расстилал его на полу, сажал меня на него и, собрав в руку все четыре угла одеяла, взваливал ношу себе на спину, ходил вокруг стола по комнате и кричал: «Горшки продаю». Дело в том, что мы часто слышали, как торговец глиняными и керамическими изделиями с мешком за спиной ходил по дворам и кричал: «Горшки продаю!». Другие кричали: «Ножи точу, топоры точу!». Мне надоедало это мероприятие и я начинала реветь. Тогда Шурик брал папин валенок, всовывал меня обеими ножками в него и я, чтобы не упасть, потеряв равновесие, умолкала.

Мне было 3 с половиной года, но методы воспитания остались в моей памяти до сей поры. А «воспитателю» моему было 12 лет.

Мы жили в большой красивой комнате. Красивая эта комната была, потому что, как я уже говорила, папа наш был художником, писал картины на полотне и еще – расписывал стены и потолок так, что жилье наше более походило на художественную галерею. Обоев тогда не было и стены просто белили мелом. В четырех углах потолка нашей комнаты папа написал четыре времени года: лето, осень, зима, весна, а посередине потолка, вокруг люстры – венок из роз. Мне было 5 лет, когда я, лежа на своей кроватке и, глядя в потолок, «сочинила» стихотворение. Это мне так казалось, что это стихотворение:

Лето, зима, осень, весна.

Роза и роза, роза и роза.

Папа на работу в свое время, еще в двадцатые годы прошлого столетия, ездил в совхоз (кажется, он тогда назывался  «свинокоопхоз» - свинокооперативное хозяйство) – сейчас это Северный микрорайон города, где в прекрасном месте, великолепном, большущем саду, недалеко от источника, бьющего из-под земли, был монастырь. Его называли тогда девичий или женский монастырь и, когда на территории монастыря строили храм, мой папа делал на нем лепнину, а внутри храма – росписи. Приезжал он домой только по воскресеньям. Сейчас монастырь этот – Иверский.

А наш дом – это громадное пятиэтажное здание из 14 подъездов, расположенное на проспекте Буденновском, на Комсомольской площади. Теперь это площадь Комсомольская, а до войны – Ростов Гора. И остановка трамвая (№6 и 11) под нашими окнами тоже называлась «Ростов Гора». А через дорогу, напротив нашего дома – такое же большущее пятиэтажное здание на целый квартал, как и наш дом, в котором располагалась воинская часть, называемая 5-й полк. Сейчас в этом здании школа Олимпийского резерва.

Война… Она началась для нас, когда осенью забрали папу на фронт. Немцы стремительно наступали, захватывая один город за другим, и уже к осени 1941 года они подошли к Ростову. Наступали немцы с северной стороны города. Нужны были срочно огневые укрепления, чтобы встретить их огнем из пушек и пулеметов.

Окна нашей квартиры выходили на север, поэтому нас выселили, а окна заложили кирпичами, оставив отверстия для стволов пулеметов и для обозрения. А мы – мама, брат, я и младшая сестричка с узелочком с продуктами, без вещей поселились в квартире соседнего подъезда. Семья из этой квартиры выехала в эвакуацию.

Немцы бомбили город нещадно. Они пролетали на самолетах низко над землей между нашими домами вдоль Буденновского проспекта и пулеметными очередями расстреливали колонны молоденьких красноармейцев из 5-го полка, которые строем шли навстречу наступавшим гитлеровцам, пытаясь защитить, отстоять наш город, но силы были слишком неравны. Так и полегли они рядышком вдоль дороги…

После войны это место, эта площадь стала называться Комсомольской площадью, где полегли 18-19 летние мальчики-комсомольцы, так и не попав на поля сражения с фашистами. Хоронили их наспех, под деревьями в сквере (теперь это Комсомольский сквер) и только после войны их останки были перезахоронены в общей братской могиле. Посреди площади был установлен монумент – памятник погибшим мальчикам-солдатам, а мы – школьники со своими учителями - насадили вокруг памятника елочки, деревья и цветы.

2. О папе нашем ничего не было слышно. Его сразу же отправили на фронт. Немцы заняли город. Почта не работала.

Первый раз фашисты свирепствовали в городе всего 7 дней. Потом наши войска освободили Ростов, но ненадолго.

Немцы по несколько раз в день бомбили. Бомбили город и ночами. Им очень важно было захватить его для последующего наступления на восток и на Кавказ. Сопротивление наших войск было сломлено и немцы опять ворвались в наш город. Начались облавы, жгли дома, вешали, расстреливали жителей, молодежь угоняли в Германию. Так, четырнадцатилетним мальчиком был угнан в Германию потомок Таганрогского священника Стефана Ляшевского, а впоследствии мой супруг и отец моего сына, Владислава. О своих скитаниях и страданиях по загранице – отдельно…

Однажды в квартире, где мы временно проживали, ночью раздался стук в дверь. Мама открыла дверь и обомлела: на пороге стоял, обросший, измученный папа с палками в руках. И вот, что он нам поведал. Когда его призвали в военкомат то, наспех сформировав батальоны, отправили на передовую, на защиту нашего города. Но численностью войск, вооружением, количеством орудий, танков, самолетов немцы превосходили наших во сто крат. Они стремительно занимали один населенный пункт за другим. Наши отступали все дальше и дальше на восток. Ожесточенные бои с большими потерями наших войск были на всем пути отступления. Не успевали хоронить погибших и подбирать раненых. Недалеко от Ростова – в Персиановке папа был тяжело ранен в бедро, потерял много крови и лишился сознания. Пришел в себя, когда уже смеркалось (ранен был утром во время боя за село). Вокруг была тишина. Лежал он в зарослях кукурузы. Над ним склонилось лицо пожилой женщины, которая осторожно теребила его. Он говорить не мог и только жестом показал, что хочет пить. Женщина сказала ему, что немцы уже заняли Персиановку, что она ищет убежавшую во время боя корову свою и случайно наткнулась на стонущего бойца. Она пошла домой, взяла молока вместо воды, бинты для перевязки раны и со своим мужем ночью, когда стемнело, перетащили папу к себе в дом, на чердак, где устроили ему ложе и куда с большими предосторожностями, т.к. в их доме поселились немцы, носили ему еду, меняли повязки на ране. Рискуя своей жизнью, эти люди выхаживали бойца. А когда он потихоньку стал подниматься и ходить – созрел совместно план дальнейших действий…

3. Фронт отошел очень далеко – и папе в таком состоянии было не добраться. Ростов – рядом.  Решили, что нужно возвратиться домой. Снабдили папу палкой и подобием костыля, дали харчи (еды) на дорогу. Шел с предосторожностью, прячась днем, где придется. Ночью пробирался вперед. Однажды он не успел спрятаться, да и некуда было – вокруг открытое поле. Проезжавшая по дороге машина остановилась, ослепив светом фар, спрыгнули немцы с машины. Они увидели идущего с костылями человека еще издалека, схватили его, втолкнули в кузов машины. Так мой папа стал военнопленным в концлагере. Пытался с еще двумя пленными бежать – не удалось. После поимки их отправили в город Житомир.

В том лагере врач был русский, тоже из пленных, очень хорошо относившийся к узникам лагеря. Он убедил начальство, что ни пользы, ни угрозы от этого пленного нет, что его возраст (папе было уже около 50 лет, он 1894 года рождения), его заболевание, которым он страдал смолоду – грыжа – следствие тяжелого сиротского детства, его еще не совсем зажившая рана – всё это никому ничем не угрожает. И его, с двумя такими же израненными, больными, пожилыми пленниками отпустили. Так папа оказался дома.

Мы прятались от бомбежек (теперь уже бомбили наши войска, выбивая немцев из города) в котельной, в подвале. Там же от немцев прятали нашего папу.

14 февраля 1943 года Ростов был освобожден!

Фронт отодвинулся на запад, фашистов погнали к Таганрогу и дальше.

В Матвеево-Курганском районе, на реке Миус, под Таганрогом шли небывало ожесточенные бои. Немцы цеплялись за каждую пядь нашей земли. А в нашем освобожденном городе расклеивали объявления, в которых говорилось, что все, кто были в немецком плену, обязаны явиться в военкомат. Мы уговаривали папу не делать этого: непризывной возраст, болезни, ранение, но законопослушный, ответственный и очень честный человек, сказав нам, что там разберутся, ушел… и больше не вернулся…

Срочно из солдат, бывших военнопленных, сформировали, так называемые, «штрафные батальоны». Во время боя в атаку гнали сначала «штрафников» первыми под пули и мало кто из них оставался в живых после боя…

4. В августе 1943 года от папы пришло письмо, в котором он писал о страшных, ожесточенных боях в районе Матвеево-Кургана, о предстоящем штурме этого хорошо укрепленного фашистами рубежа, и о том, что в конце августа предстоит генеральное наступление по всему югу Ростовской области для освобождения нашей Родины от оккупантов, и чтобы мы следили по газетам за предстоящими событиями.

26 августа это наступление началось. И в первом же бою папа был ранен в ногу осколком разорвавшегося снаряда. После боя, когда наступило временное затишье, санитары подобрали вместе с другими ранеными и папу; положили на носилки и понесли в медсанчасть. И вдруг шальная разрывная пуля, неизвестно кем и в кого выпущенная, попала ему в живот и разорвалась… Он успел сказать единственную фразу: «Позовите жену и детей, попрощаться» и навсегда закрыл глаза…

Обо всем этом нам рассказал санитар, привезший его документы, наши фотографии и военный билет, который нес тогда папу на носилках и похоронивший его.

5. Брату Александру было тогда семнадцать лет. В армию и на фронт забирали с восемнадцати лет. Спрятав основательно своё свидетельство о рождении, чтобы не узнали его возраст, брат Александр пошел на призывной пункт и заявил, что он должен идти на фронт, мстить фашистам за своего отца. Через некоторое время его послали на курсы сержантов в г.Грозный и по окончании этих курсов отправили на фронт.

Были ранения, госпитализация… После войны – военно-морское училище в городе Выборг. Служба в городах: Пинске, Калининграде, а в завершение – служба морским офицером в северных морях на подводной лодке; потом – на атомной подводной лодке, где был облучен, перенес три онкологические операции и закончил свой жизненный путь с одним легким, 1/3 желудка и одной почкой. В армии он прослужил в общей сложности 28 лет. В запас ушел полковником.

6. А в 1971 году через 28 лет после гибели папы вдруг пришло письмо из села Николаевка Матвеево-Курганского района, в котором администрация района сообщает о том, что останки погибшего смертью храбрых воина, Ханина Дмитрия Ивановича, нашего папы, найдены следопытами и перезахоронены в братской могиле, на которой установлен памятник воинам, плита с их фамилиями. Захоронены с большими почестями. По записочкам, находившимся в медальонах, узнали адреса и фамилии погибших воинов, разыскали родственников и пригласили всех нас к себе.

Была школьная торжественная линейка, поход по местам боев, затем – к братской могиле, где нас у обелиска фотографировали. Затем был обед, угощения, подарки (у меня до сих пор стоит, а точнее парит орел, искусно вырезанный из целого куска дерева. Раскрашенный, отшлифованный и покрытый лаком).

Был спектакль о событиях тех времен, который с успехом исполнили школьники старших классов.

Кроме нашей семьи, были приглашены семьи погибших в тех боях и захороненных в братских могилах из Сибири, центральной России. Таких братских могил в этом районе насчитывается 70, где захоронены более 25 тысяч воинов, погибших на Миусе в Матвеево-Курганском районе.

Теперь там, на месте гибели наших родных, на пожертвования, с благословения архиепископа Ростовского и Новочеркасского, под руководством протоиерея о.Игоря Гайдаева строится величественный храм. На время нашего посещения (мой сын возил нас с сестрой в те скорбные для нас места) почти 2/3 храма были возведены. Это было 25-26 августа 2007 года.

А нашим предкам – Царствие Небесное и вечный покой погибшим, невинно убиенным защитникам нашего Отечества!

7. Об окончании войны мы узнали ночью с 8 на 9 мая 1945 года. Проснулись от шума во дворе: песни, смех, радостные возгласы. Узнав причину веселья, мы, обнявшись втроем, горько плакали от того, что эту радость победы и окончания страшной войны не могли разделить со своим горячо любимым отцом. Но это были и слезы счастья, радости от того, что этот кошмар, этот ужас войны, принесший столько горя и страданий нашему народу, закончился и, дай Бог, чтобы НИКОГДА впредь не повторился. Чтобы детям нашей страны, да и всей планеты не пришлось видеть и пережить то, что пришлось пережить нам, детям войны 1941-45 г.г., да и последующих лет восстановления нашей разрушенной страны. Чтобы дети не знали, что такое голод, от которого мы и наши мамы пухли. Что такое «карточки», по которым на ребенка в день положено было 300 гр. ржаного хлеба и 200 гр. на месяц сладостей.

 

 8 А во время оккупации в нашем дворе в «милицейском» доме расположилась воинская часть с кухней на первом этаже. Немцы выбрасывали на помойку (в яму) внутренности рыбы, мороженую картошку, очистки картофельные, а мы, дети, подбирали, варили и ели. Немцы, подбоченясь, хохотали, называя нас русскими свиньями – «русиш швайне», так звучало это по-немецки.

 

Однажды немец завел нас с сестрой в подъезд, дал нам по бутерброду с сыром и колбасой и сказал: «Гитлер капут!». Потом на ломаном русском языке добавил, что дома у него осталась «фрау, унд цвай киндер», и что многие немцы войны не хотят и не хотят убивать, а их заставляют это делать. И добавил опять: «Гитлер капут!». Это был 1942 год.

Последующие годы – это залечивание физических и психических ран, полученных от бомбежек, стрессов, голода, холода, контузий…

.............

Вспомнился мне еще один эпизод. У нас с сестрой была кукла. Раньше, до войны, куклы были с головкой из папье-маше, а туловище, руки и ноги - матерчатые, плотно набитые опилками. Кукла была старенькой, потрепанной. Нам обоим хотелось играть с ней и мы стали отнимать её друг у друга, и оторвали ногу. И вдруг, из туловища, из того места, откуда была оторвана нога, посыпались… нет, не опилки, а отруби! Мы побежали домой, с радостью сообщили маме, что обнаружили вследствие потасовки. Мама сейчас же распорола всё, в чем находились отруби, сварила их и мы с удовольствием съели эту, так называемую кашу.

 Из листьев лебеды варили «борщ». Подбирали огрызки яблок. Оглянешься – никто не видит ли, поднимешь, засунешь в рот этот огрызок и проглотишь вместе с перепонками, хвостиком и семечками. Лазили по деревьям, рвали и ели акацию, собирали на земле своего двора и ели калачики, обрывали с кустов листья и их ели.

Однажды, уходя утром на работу, мама, дав мне мою и сестрину карточку, сказала, чтобы я «отоварила» их, т.е. получила паёк сахара по 200 гр. на один талон. Выстояла я двухчасовую очередь (а магазин находился на углу Буденновского проспекта и Пушкинской улицы. Трамваи не ходили – рельсы разобраны, провода оборваны, а об автобусах и троллейбусах мы даже представления не имели. Итак, выстояв очередь, я получила на две карточки, т.е. на два талона наших с сестрой карточек 400 грамм конфет «Рион». Идти пешком до Ростов Горы (теперешней Комсомольской площади) было далеко, да и я не очень торопилась – уж больно вкусными были эти кругленькие, коричневые, обсыпанные какао с молочной начинкой внутри, конфетки… Когда я подошла к концу своего дома, который назывался тогда «дом Смычка», то обнаружила в кульке всего 4-5 конфеток. В страхе взбежала по лестнице на четвертый этаж, к себе домой, спрятала почти пустой бумажный кулек – так я растерялась и испугалась содеянного мною – и стала ждать маму с работы. Последствия этого события я еще долго носила на своем теле ниже пояса.

Годы шли, мы – дети – росли, одеваться было не во что. «Всё для фронта, всё для победы!» Три зимы я ходила в пальто без воротника и подкладки, сшитое мамой из немецкой шинели, а на ногах – старые резиновые ботики взрослой женщины, которые зимой примерзали к ногам, когда я стояла в очередях за продуктами. Чулок не было, ноги  оборачивали тряпочками, рукавичек тоже не было.

Очень, очень хотим мы, теперь уже пожилые люди, забыть ужас тех далеких детских лет, но… наверно, до конца своих дней не удастся нам этого сделать.

Берегите, цените, что у вас есть – МИР! Благодарите Бога за достойное, спокойное, обеспеченное детство, юность и чаще повторяйте: «Слава Богу за всё!"

P.S. В нашем доме были расстреляны 10 человек за одного кем-то убитого немца. Нас, всех жильцов дома выгнали из своих квартир – искали партизан, подпольщиков. Мы поселились в доме «С» по Буденновскому, через железнодорожную линию. (Теперь вместо неё – улица Мечникова.) В одном из подъездов этого дома, в подвальном помещении «открыли» при немцах школу – класс для детей в возрасте от 7 до 14-15 лет. Уроки в этом классе преподавал Кимарский (имени и отчества его не помню). До войны он был директором школы. В течение 1,5 - 2 месяцев ходили мы на занятия. А потом учитель наш однажды не пришел – его арестовали за то, что он был евреем и коммунистом. Предполагали, что его кто-то выдал. Через некоторое время мы узнали, что его расстреляли в парке, недалеко от тюрьмы, где он находился. Расстреляли вместе с другими – коммунистами, комсомольцами, евреями.

.... 

И еще о войне…

Как освободили город – стали открывать школы и меня взяли во второй класс. И где-то в самом начале занятий с нами стали разучивать песню о мальчике – Вите Черевичкине, который, как и многие его возраста подростки, разводил у себя на чердаке своего дома голубей. Когда фашисты заняли город - Витя с помощью голубей передавал информацию нашим войскам о событиях в городе. Немцы, увидев, как Витя выпустил голубя с записочкой в клюве в воздух, а не отдал им – убили его в этом парке.

Парк с тех пор стал называться «Парк Вити Черевичкина» и об этом мальчике сочинили песню:

Жил в Ростове Витя Черевичкин.

На «отлично» в школе успевал.

И в свободный час он, как обычно,

Голубей любимых выпускал.

  ….

P.S. Мелодия очень трогательная и, когда я, прочитав повесть о своем военном детстве, начинаю петь о Вите Черевичкине – слезы застилают мои глаза…

2. Выше я писала о том, что все годы после войны мы залечивали физические и психические раны, полученные еще детьми во время войны…

Когда нас, жильцов дома «Смычка» по проспекту Буденновский №86, выгнали немцы мы поселились в свободной квартире дома «С» через железнодорожную линию, по которой ходили товарные поезда. Сейчас это улица Мечникова. В этом доме в 7-м подъезде, в подвальном помещении бывший директор школы – Кимарский – открыл первый класс, принес учебники с 1 по 5-6 классы (русский язык, арифметику и др.). Тетрадей, чистых листов бумаги не было и мы, дети, что нужно было написать, писали карандашами между строчками старых газет и журналов. Наше «обучение» школьное длилось около двух месяцев. Потом нашего учителя не стало – фашисты расстреляли…

3. 23 февраля 1943 года наш город был освобожден от фашистских захватчиков и мы решили вернуться в свой дом. Квартира наша была занята другой семьей и мы поселились в 12-м подъезде, рядом с нашим. Вернулись хозяева, попросили освободить их квартиру. Управдом дал ключи от квартиры в 9-м подъезде на 4-м этаже. Прожили мы там несколько дней и затем, вернувшаяся из «эвакуации» тетя Дуся с дочерью (они успели «эвакуироваться» на подводе только до села Кущевка Краснодарского края), попросила нас освободить квартиру и мы перебрались в 7-й подъезд. А в подъезде рядом, в подвале была котельная, куда мы спускались, прячась от бомбежек. В котельной было 3 громадных бака с водой, которые нагревались дровами и углем. А между баками прятавшиеся в подвале жильцы устраивали себе и своим детям места, где можно было посидеть и полежать. Наша мама позже принесла матрац, подушки, одеяло, чтобы можно было уложить детей. Принесла также и примус, на котором она готовила нам, если было из чего.

А бомбили, не переставая. Немцы рвались в город – бомбили. Страдало в основном население города: теряли дома, квартиры, жизни…

Заняли немцы город – бомбили наши, освобождая. И опять страдали жители, ни в чем не повинные…

4. Через 2 часа после того, как мы выбрались из тети Дусиной квартиры (а это было несложно: котомка через плечо, а за руки держались две девчушки 8 и 5 лет), пришла она к маме с просьбой дать ей в долг щёлока немного, чтобы постирать белье. Мыла тогда не было. Просьбу она свою выразила так: «хоть выгони меня, хоть убей, но не откажи мне в просьбе. Займи две ложки щелока!» Мама дала, хотя выражение просьбы такими словами её удивило. Тетя Дуся пошла стирать. Приблизительно прошел час – просигналила воздушная тревога и сразу же началась бомбежка. Мама быстро, схватив меня за руку, едва успев запереть дверь (сестричка младшая была в котельной с другими детками, а меня мама брала с собой наверх в промежутках между налетами и бомбежками), и мы помчались по лестнице вниз с 4-го этажа, затем в подъезд, в котором прятались в подвале. И только мы успели в него вбежать, как вдруг прогремели взрывы четырех сброшенных немцами с самолета бомб: две бомбы – в «5-ый полк», здание, в котором находилась воинская часть, и немцы об этом знали. Третья бомба – в милицейский дом (пятиэтажное здание, расположенное перпендикулярно нашему) и четвертая – в 9-ый подъезд нашего дома, откуда мы всего полтора-два часа назад выбрались.

 Взрывной волной меня вырвало из маминой руки, ударило всем тельцем и головой о стену, затем о перила и я, потеряв сознание, покатилась вниз по 21-й ступеньке до самого подвала…

Когда закончилась бомбежка мама отнесла меня в квартиру, уложила в постель. Травма была очень тяжелая – контузия (так называли тогда эту травму) с сотрясением головного мозга. Врачей не было, лекарств тоже. Мама мочила полотенце холодной водой и прикладывала к моей голове… Но я выжила!

5. Из школы с уроков постоянно отправляли меня домой, когда я мучилась. От невыносимой головной боли теряла сознание. Но способная от природы закончила 7 классов; дошкольное-педагогическое училище и, уже живя и работая в Москве и став заведующей четырехкомплектного детского сада (а мне к тому времени было всего 19 лет), поступила на заочное  отделение педагогического института. Закончила его и без 5 месяцев проработала 39 лет, получив медаль за доблестный труд и звание «Ветеран труда»!

Но все эти годы – годы страданий физических. 2-3-4 раза в год – стационарное лечение. Врач много лет посылала меня на ВТЭК, убеждая, что я инвалид 2-ой группы, инвалид детства. Но как я могла идти на инвалидность, если у меня на руках были два сыночка, несложившаяся семейная жизнь. Мне пришлось самой растить, учить, воспитывать их. А вторая группа – нерабочая. Дотянула до пенсии с большим трудом. А когда пошла на ВТЭК с историей болезни, где указаны были все симптомы моего заболевания, результаты многолетних обследований, врач, внимательно прочитав, изучив и сама в этом убедившись, присела на кушетку рядом со мной, взяв меня за обе руки, и заглядывая в глаза мне, сказала просящим тоном: «Людмила Дмитриевна, зачем Вам 2-ая группа? Вы в транспорте и так ездите бесплатно (на сегодняшний день я уже 4 года никаким транспортом не пользуюсь вследствие моего состояния, только «скорой»), у Вас 50% оплата жилья и лекарств». Я пожала плечами и согласилась на 3-ю группу пожизненную, в которой обозначено «Общее заболевание».

Я долго не знала и не понимала, какая разница между 1, 2 и 3 группами – дали справку, что инвалид и ладно. И только потом - когда я на себе ощутила, в чем разница – пожалела о принятом тогда решении, но… поезд ушел. Я многое потеряла: и бесплатные путевки в санатории, и сумма пенсии, и услуги бесплатные, и т.д. и т.п. Теперь уже нет сил ходить по врачам, обследоваться, доказывать, требовать… А когда лежала в больнице неоднократно слышала от больных, что 2 и 1 группы инвалидности покупают, когда ходят на ВТЭК, и с каждым годом всё дороже. 

6. А тетю Дусю в тот страшный день нашли без черепа под развалинами… Погибли 11 человек, не успевших спрятаться в подвалы от бомбежки. Мама моя, уполномоченная нашего дома, организовала жильцов, чтобы достать погибших людей из-под обломков.

Бельё тети Дуси с 4-го этажа из перевернутого корыта до самого низа дома вывалилось, цепляясь за обломки кирпичей, деревянных полов…

Её дочери в тот день дома не было и она осталась жива. Погибла вся семья управляющего дома (теперь их называют «начальник ЖЭУ»).

Под обломками мама моя нашла деревянную иконочку, на которой масляными красками написано изображение святого Ермогена – Патриарха Московского и всея Руси. Эта икона до сей поры в святом уголке моей квартиры-кельи.

7 Последствия полученной в бомбежку контузии – постоянный гул в левом полушарии головы, который вызывает невыносимые боли, бессонные ночи; частичная потеря слуха; неустойчивость при ходьбе и многое другое. Но жизнь продолжается: посещение храма, молитвы, чтение духовных книг, общение с прихожанами и их детками, которых я люблю, и многое другое…

  

Слава Богу за всё!

Слава Богу за всё!

Слава Богу за скорбь

И за радость!


Поделиться


Фото