Александр Григорьевич Акимов   

Александр Григорьевич Акимов   

Когда началась война, мне было 14 лет. В Ленинграде получилось таким образом: было принято решение на  городском уровне отправить детей за город. Решение правильное, но никто не представлял того, что произошло -  детей отправляли эшелонами практически навстречу противнику. Вот эшелон под Новгородом был:  тысячи детей – неизвестно,  сколько точно погибло. Я уехал к дедушке в деревню Кирилловичи Струго-Красненского района. И когда немцы стали подходить к ней, он меня отправил на станцию, но эшелон не ушел, и я оставался на станции какое-то время. А дед стал заниматься подготовкой партизанских отрядов.

 

Я бы остался в армии, если бы меня взяли  пулеметчики с собой. Но их расположили на крыше товарного вагона, небольшая крыша и несколько человек, мне места не нашлось.  У нас мало было зенитных средств, немецких самолетов было очень, очень много. Наших самолетов я видел на станции всего два.  Немецкие летчики буквально гонялись за людьми, за отдельными женщинами даже. Вот что страшно, я не могу без слез это вспоминать. Конечно, паника овладевает людьми. Я тоже подвергнулся панике один раз. А потом нет, больше я не был таким. Я ложился в какую-то яму, канаву, раскидывал руки и притворялся убитым.  Летчик уже не стрелял. На низких высотах они видели прекрасно, гонялись за людьми, которые бегали, и расстреливали их – вот что страшно. Причем смеялись при этом во весь рот.  Женщина с ребенком бежит, а  он за ней. Смеется, я вижу его зубы, кровожадность безумная.

И вот я со станции Струго-Красная  добрался все-таки  до станции Луга с такими вот происшествиями. Бомбежек, верно, не получалось. Они, как правило,  использовали бомбы где-то для красноармейцев, а здесь фашисты расстреливали из пулеметов нас.  Предыдущий эшелон был вдребезги разбит бомбами, а нашему повезло. В Луге порядка было уже больше. Было больше военных, их готовили и отправляли к Ленинграду.

В пристанционном  сквере  станции  Луга я находился среди мешков с деньгами. Много мешков, видимо, человек вез и был убит, скорее всего. Я лежал как бы закрытым деньгами. У меня не было позыва взять ничего – купюры, мелочь. А с другой стороны кучи я слышу двое мужчин: "Режь, режь!" Они стали брать деньги: "Бери, бери!" И вдруг бомба -   они вознеслись с деньгами в мир иной. Меня контузило и облило их кровью. После бомбежки собирали раненых, убитых для захоронения. Меня тоже принесли на площадь окровавленного. Но кто-то, слышу разговор: "Он шевелится, шевелится!" Это был я. Облили меня водой, я встал и вышел из этой кучи мертвецов.

Прошел день или два, не помню этот период. Но мне удалось взобраться на буфер поезда, который отправлялся в Ленинград, вагоны пассажирские, там были красноармейцы. Кто-то увидел, долго ли я мог удержаться? Погиб бы, наверное. Вот он меня вытащил и в вагон взял. В вагоне они за мной ухаживали и довезли до Ленинграда. Я вернулся, пришел в себя и активно стал участвовать в работе в женской бригаде - была покраска чердаков.

Очень активно немцы стали бомбить, когда окружили полностью Ленинград,  с  8 сентября. Бадаевские склады с продуктами бомбили, они сгорели.  Голод начался после этого.  Я принес оттуда кусок горелой земли, мы залили его невской водой, растопили, процедили, и я выдавал всем членам семьи по полстакана этой сладкой воды утром и вечером. Все, что я добывал, можно сказать, во время голода я ни кусочка не съедал один, все приносил и на 4 человек делил: маме, брату, тете маминой и себе.

У меня отец ушел добровольцем и под Кингисеппом был ранен и контужен. Он рассказывал, как они били немцев, остановили их.  После вторичного ранения отец опять прибыл домой, пришел из команды выздоравливающих, он был в Мариинском дворце, лежал в госпитале. Пришел и сказал семье: "Вот он будет за старшего, - показав на меня, -  и вы будете слушать его, он уже прошел какие-то жизненные испытания, кое-что видел". И надо сказать, что они меня слушались. Я был старшим в семье, командиром.

В блокаду самый страшный, самый тяжелый период времени был – это ноябрь, декабрь, январь, февраль 41-го и 42-го года. Добывал многое в обмен на вещи, драгоценности какие-то у мамы небольшие, но были. Там 300 грамм  хлеба как-то раз, кусок дуранды неплохой – жмых. Так я поддерживал семью, и всех  сохранил. Многие гибли потому, что у людей не было внутренней дисциплины. Эти 125 граммов хлеба, которые стали выдавать на карточку потом, я разрезал и давал утром и вечером, с горячей водой либо вот с этой сладкой водой, которая была иногда. Если человек съедал все полностью, сразу, то он не мог выжить. А вечером что ему? То есть организм срабатывал – нужна внутренняя дисциплина, и она помогала людям выживать. Вот кто придерживался таких правил, выжил. Да, тяжело, мы все время ощущали чувство голода.                                                                                                                                                          

Напротив Пискаревского кладбища склады были – картофельные, овощные склады. И перед войной какой-то картофель был закопан в землю, из-за того, что   он чем-то был заражен. Так вот зимой кто-то вспомнил, разрыли и я два раза приносил оттуда вот этой жижи крахмальной, земляной. Мы пекли оладьи, когда ели, на зубах хрустело. Но мы ели, это тоже помогало выживать. Запах, конечно, отвратительный. Но, увы, голод, оказывается, сильнее всяких запахов.

Мама заболела и быстро стала сдавать. Как-то отец приехал, это было уже в марте 42-го года, я ему говорю: "Папа, посмотри". Она лежала неадекватная уже. "Я делаю для нее все, что могу, но видишь, в каком она состоянии". Он был партийный работник, райисполком был недалеко. Он все оформил, иди, говорит, получи документы. Я взял все и вывез ее на саночках к Финляндскому вокзалу, он был рядом. Мы все вместе, вчетвером эвакуировались. Плыли уже по воде, когда переплыли на другую сторону Ладожского озера, погрузили нас в эшелоны, приехали мы в Воронежскую область, станция Пушкино. Окончил я школу на станции Хворостянка, пошел работать.

И как только освободили Ленинград, мне удалось вернуться туда. Устроился работать в 44-м году. Я работал, и сделал вызов матери и брату, они приехали, так просто в Ленинград было не попасть. Получил общежитие, восстановительный период тяжелый был. Я был ремонтным рабочим, кузнецом немножко, молотобойцем. Стал известен в Ленинграде как электросварщик и автогенщик. Таких людей в то время  было мало, стариков уже не было, юноши на фронте, девушки оставались. Знаете, как я работал? Падал даже, вызывали: "Акимов, срочно!" Вскакивал и снова падал.  Работали  по многу часов, иногда ночевал на работе. Сказывались последствия недоедания и недосыпания.

Меня знали и возили по всем местам, где нужна была хорошая работа. Мои фотографии были на Доске почета Ленинграда.  Восстановительный период прошел, меня даже в армию не взяли. Первый раз в 44-м, потом еще раз призывали, руководство приезжало и выцарапывало обратно. В 47-м получил  грамоту за восстановительный период, она в то время была весомым документом. Я был во всех вопросах активным человеком. Меня взяли в армию в 48-м году, и сразу в Кремль. Ясно, что не просто в Кремль взяли, а взяли из лучших ребят, около 100 человек из Ленинграда взяли в Кремль – те, которые были на виду. Я уже был кандидатом в члены партии.

 

Сразу в полковую школу, причем школа работала по офицерской программе. То есть Кремль готовил для себя, и сразу офицеров. Я стал командиром отделения  после полковой школы. В Кремле был заместителем коменданта по строительству Дворца съездов. Награды правительственные имею. В настоящее время занимаюсь писательством… «Моя блокада», «Очерки о Великой Отечественной войне», «Оставленный след».  По вопросам здоровья у меня несколько книг, работаю  я  в  тесном контакте с научно-исследовательским институтом МОНИКИ, они знают мои работы по вопросам долголетия.


Поделиться


Фото