Николай Прокопьевич Бобров

Николай Прокопьевич Бобров

К началу войны 1941 года мне исполнилось 6 лет, жил в в городе Чёрмозе Пермской области.  Но рассказ я начну издалека, со времени становления города.

 

Графом Николаем Строгановым на речке Чёрмоз была построена плотина и образовался пруд, равному которому не было на всем Урале. Ширина пруда доходила до 3-х верст, длина свыше 9-ти верст, зеркало пруда – более 20 квадратных верст и глубина до 14 метров. Водой этого пруда приводилось в действие механизмы 2-х металлургических заводов.

Наследники Н. Строганова в 1778 году продали заводы Ивану Лазареву. На заводах работало много людей, проживающих в окрестных деревнях, и горожан. Начало работы, перерывы на обед, окончание смены определялось по заводскому гудку.

Чёрмоз был провинциальный городок с частными домами с наделами земли под огороды и сенокосные угодья. И каждый житель мог держать скот и другую живность по своему усмотрению. Поэтому работающие на заводах были довольно зажиточные люди. Продовольствие со своего подворья, а на заработанные деньги могли приобретать необходимые материалы, одежду, обувь. И до войны ходили по деревням и в городе шерстобиты-пимокаты, которые из овечьей шерсти катали валенки любых размерах.

Укоренившиеся со времен Лазарева традиции продолжались и в советское время, вплоть до Великой Отечественной войны.

Заводы в летнее время закрывались на плановые ремонты, а рабочие выходили в отпуск и заготавливали сено, дрова, запасались грибами и ягодами. Не было текучести кадров и соблюдался ранее установленный порядок – в тяжелые заводские работы не допускались лица моложе 21 года.

Поэтому были крепкие, рослые мужчины и женщины – генофонд России. Не было ранних браков и распущенности нравов.

Очень редко были нерегистрируемые браки (как теперь именуют, "гражданский брак"), таких считали изгоями, а детей от таких браков называли незаконнорожденными, и фамилию и отчество давали не по имени фактического отца, а по имени деда - отца родившей женщины. Так было и в первые годы Советской власти.

Каждый житель мог держать живность по своему усмотрению. У нас до войны была лошадь, корова, овцы, куры, поросенок и до осени держали теленка. Сенокосные угодья выделялись часть на этом берегу Камы – когда сено вывозилось на телеге, а часть за Камой – это сено можно было вывезти только после ледостава на санях.

Яркие воспоминания детских лет – мы с сестрой Лидой лежим на возу сена, держимся за бастриг и распеваем песни во все горло, а папа идет рядом с лошадью.

Отец в ранее время брал меня на рыбалку лет с 3-х, не знаю, была ли это отеческая любовь к своему сыну или не хотелось ему оставлять ребенка на попечение матери (о матери доброго слова сказать не могу).

Отец во времени гражданской войны был ранен в ноги, а от города до деревни, где отец оставлял лодку, было примерно 7 километров. Отец посадит меня на плечи и идем по дороге. Потом отец скажет: «Коля, вот под тот кустик зайчик спрятался, поймай его». Я рад стараться, бегу – а зайчика там нет! Папа говорит – ты бежал, смотрел себе под ноги, не видел, что зайчик спрятался во-о-о-о-т  под тот кустик. И так несколько раз, т.е. какую-то часть пути я проходил сам. Потом отец скажет: «Ты устал, наверное, давай посидим, отдохнем. Что это уловка, я уяснил только тогда, когда сам стал отцом и воспитывал своего сына..

Отчетливо помню последнюю мирную рыбалку. За месяц до этого вернулся домой старший брат Павел, прошедший всю финскую войну, успел жениться. И вот мы втроем, папа, брат Павел и я с ночевкой ушли на рыбалку. Вернулись и узнали, что началась война.

На следующий день брату Павлу принесли повестку идти на фронт. Проводили мы Павла на сборный пункт и больше нам встретиться не довелось. С фронта от него пришло только два письма, а потом пришло сообщение, что после ожесточенного боя он пропал без вести. В каком районе был бой, я теперь уже не помню.

 

Теперь непосредственно о военных годах.

После объявления войны оба завода были переведены на военное положение. Резко повысилась дисциплина: за первое опоздание на 20 минут на работу – 3 месяца взыскивалось в доход государства 25% месячного заработка, за повторное опоздание на 20 минут – 6 месяцев взыскивалось 50 % месячного заработка , за третье опоздание в течение года или за прогул – год лагерей.

Много людей ушло на фронт, просились и добровольцы. Но на специалистов заводского дела наложили бронь.

Работать стали по 12 часов – через 12, выходной в горячих цехах через 10 дней, во вспомогательных цехах через 2 недели.

Была введена карточная система. По карточкам работающим в горячих цехах  выдавали 1 кг хлеба в день, во вспомогательных цехах по 800 гр., работникам других профессий по 600 гр. Иждивенцам, т.е. пенсионерам и детям 300 гр.

Не разрешалось отоваривать карточки вперед более, чем на 4 дня. За хлебом приходилось занимать очередь с вечера. Люди были прикреплены к определенным магазинам, но привозимого хлеба зачастую не хватало, а повторный звоз был ближе к вечеру.

По карточкам выдавали крупу, яичный порошок, сало «Лярд» - поступивший в квадратных банках – светло-голубая желеобразная масса. Фронтовики позднее говорили, что это зарубежная пушечная смазка, но мы были и этому рады.

Жителей в городе стало больше за счет эвакуированных лиц из захваченных территорий. Стали уплотнять жителей – вселять их в частные дома. Стало много воровства. Если до войны в деревнях, да и в городе двери на замок не закрывали – поставят наискосок двери метлу или просто палку и никто не заходил. А тут срочно стали устанавливать замки и прочие хитрые запоры, но и они иногда не спасали.

С первых дней войныу всех изъяли лошадей, потребовали сдать ружья, а охотников в наших краях было много.

И был введен налог:

держишь корову - обязан сдать  энное количество молока, причем если жирность менее установленной нормы, количество сдаваемогомолока увеличивали;

держишь овец - сдай столько-то шерсти;

держишь кур - сдай яиц, держал и забил теленка- сдай часть мяса и обязательно шкуру без порезов;

держал и забил поросенка - сдай часть мяса и обязательно шкуру (не разрешалось ее опаливать).

Коренным чёрмозянам первые 2 годы войны жилось еще сносно. Были запасы, потом стали забивать животных (кур, овец, коз),  свиней уже не держали – нечем стало кормить. Оставляли только коров – без них и детей не вырастишь.

Потом становилось уже совсем плохо. Обувь поизносилась (валенки в том числе), либо ноги повырастали, а купить обувь негде и пимокаты перестали ходить, т.к. шерсти не стало – не из чего катать валенки. Поэтому, как вынужденная мера, стали плести лапти. Благо, лес у нас в ту пору еще был. Драли весной лыко с молодых лип и бересту. Лапти плелись 2-х типов: татарские – на правую и левую ногу, и русские – с тупым носком – одевали на любую ногу. Если такие лапти на два раза при помощи кочедыка проковырять берестой, то в них можно было ходить и в сырую погоду – они не промокали. К верху лаптей пришивались матерчатые опушки, в них продергивался шнурок. В лапти положишь сено, затянешь опушки и бегаешь по снегу сухими ногами. В лаптях и в школу ходили. В школу ходили с миской и ложкой и нас один раз в день кормили горячим супом. А есть хотелось все время. Суп – это одно название, иногда попадается несколько кусочков свеклы или несколько кусочков сушеной картошки или несколько крупинок перловки и чуть добавлено муки, чтоб не светилась одна вода. Но и этому были мы рады.

А на чем учились писать – на газетах поперек текста, на старых амбарных книгах, тетрадей почти не было. Книг тоже было мало – выдавали одну книгу на 4-5 человек тем, кто жил по соседству.

Помню свой первый класс, нас было в классе 42 человека и помню свою первую учительницу Анну Васильевну Сухареву. 70 лет прошло, а я до сих пор помню, как радостно блестели ее глаза, когда ученик правильно отвечал на вопрос. Как она ходила между рядами, гладила по голове и успокаивала, если кто-то что-то недопонимал.

Я читать и писать научился до школы, т.к. сестра 1931 года рождения, училась в 4 классе и я ее с 1-го класса осваивал всю программу. По окончании 1-го класса я получил похвальную грамоту – первую награду за добросовестный труд!

С питанием становилось все хуже. Лошадей не стало. Огороды пахать не на ком. Приходилось перекапывать лопатой, а в связи с тем, что не стало скота – нет навоза для удобрения и урожайность резко снизилась, а в домах малолетние дети и кроме огорода нет других источников пропитания, а многие и коров лишились, т.к. сено заготовить некому, да и вывезти не на чем. И на наши детские плечи легли все тяготы, оставленные нам отцами и старшими братьями. Ушедшими на фронт.

Сможете ли вы теперь представить, что мы, дети в 10-11-12-13 лет заготавливали в тайге дрова на зиму. При одном, редко при двух взрослых, поперечными пилами валили с корня лес. Взрослые подрубали деревья – делали направление для валки дерева, а мы, стоя на коленях, поперечной пилой заканчивали дело. Бензопил тогда еще не существовало, да и пилы – «лучковки» только стали появляться. «Лучковкой» можно было пилить одному. С поваленного дерева обрубали сучья и складывали их в огромные кучи, которые в зимний - пожаробезопасный период сжигались. Стволы разрезались на 2хметровые чураки и складывались в штабеля длиной 2,5 метра и высотой в в 1 метр. Прямослойную березу на дрова использовать не разрешалось. Лесник осматривал древесину, откладывал в сторону и сразу вывозили для нужд фронта. В одном моем произведении фраза «то помощь фронту от меня была» - недалека от истины.

А старшие ребята работали на изготовление тарной доски, которую отправляли на предприятия выпускающие боеприпасы – ящики у нас не сколачивали. И изготавливали газочурку из березовых стволов – на которой работали газогенераторные автомобили и трелевочные трактора.

Студобеккеры – с бензиновыми двигателями появились уже перед концом войны. У шоферов мы выпрашивали бензин, в него насыпали соль (чтоб не вспыхивал). Наливали в бутылочки из-под одеколона, вставляли фитиль из шерстяной нитки и при этом освещении делали уроки, т.к. и осветительный керосин для ламп тоже был в дефиците. А электричество в дома года 3 с начала войны не подавалось. От недоедания у детей, да и у взрослых, стали кровоточить десны и шататься зубы – тогда стали выписывать рыбий жир.

Не могу оставить без пояснения одной проблемы, отравляющей нам жизнь – это вшивость. Слова «педикулез» тогда не произносилось, называли вещи своими именами. Мыла не было, для стирки белья и помывки в бане применяли щёлок. Приготовление щёлока – зола из печки и из банной топки засыпалась в бак, размешивалась, давали отстояться, воду сливали и ею мылись в бане  и стирали белье. А со вшами и гнидами боролись следующим образом: белье выворачивалось наизнанку и развешивалось над раскаленной каменкой в бане. Потом плеснешь на каменку ковш воды и через мгновение слышишь пощелкивание – это сварившаяся вошь падает на раскаленные камни и взрывается. А гнид из швов приходилось выскребать ногтями.

А со вшивостью в голове ребятам было легче – мы носили короткие прически, а девчонки отращивали косы, так как для борьбы со вшивостью они волосы натирали дегтем. А на вшивость и выявляли – нет ли гнид. И все мы безропотно подставляли свои головы для осмотра. Таковы были условия жизни в военные годы в глубоком тылу.

Отец мой в 1943 году заболел, из горячего цеха   его перевели на легкую работу и, естественно, хлебную норму стали выдавать 600 г. в день. Он умер 12 июня 1944 года. В заключении о причине смерти было сказано: сердечная недостаточность на фоне полной дистрофии организма. Похоронен он в братской могиле. Много людей умирало, в том числе и раненых из госпиталя. Могилы не успевали копать. А похоронная команда была из числа увечных и престарелых.

Когда был жив мой отец, моя жизнь была сносной, а после его смерти превратилась в кошмар. И вот с 9 лет я живу практически «на своих хлебах». В 10 лет я просился в детдом, но меня не взяли, сказали – у нас круглых сирот полно, а у тебя есть мать. Трудно пришлось, но я выжил.

Как я упоминал ранее – все время хотелось есть. Мы, ребята, в основном безотцовщина, с наступлением теплых дней после школы убегали в лес. Знакомо ли горожанам выражение – ель зацвела? Даже в песне есть слова - «давно мы дома не были, цветет родная ель». По весне набухают на еловых ветвях красноватые почки. И эти почки мы рвали и набивали животы до отвала. А еще молодые побеги сосен ломали, обрывали иголки и кору с этих побегов, срывали и ели. Из полевого хвоща рвали «пульки», набирали по целому котелку, чуть-чуть толкли и на сковороде запекали в русской печке, получалось как хлебная лепешка, тоже съедобный продукт. А когда на заливных лугах появлялся дикий чеснок – тогда мы оживали. У нас переставали кровоточить десны и шататься зубы. Иногда ходили на рыбалку на Каму, удили с берега, попадала мелочь –плотва, голавли-окушки, а если попадался пескарь, то у него отрезали голову, снимали кишки и съедали в сыром виде. А остальную рыбешку облепляли глиной, разгребали ранее разожженный костер, клали рыбу, засыпали углями и через некоторое время ее снимали. Разбивали глину и ели запеченную рыбу. Хорошо, если у кого-нибудь появлялась соль. Соль была в дефиците, ее взрослые доставали в Соликамске и на базаре, продавали стаканами. Спичек не было, а зажигалки появились уже после войны. Мы (да и взрослые тоже) пользовались «кресалами». Это баночка с крышкой из-под обувного гуталина. В нее ложилась либо жженая тряпка, либо тоже жженая губчатая часть гриба-трутовика (или его еще чаще называют копытником), растет он на березах. Далее берется обломок напильника и кварцевый камень. Над открытой банкой напильником, ударяя по камню, высекают искры, которые, попадая на жженую тряпку, вызывают ее тление. Начинаешь дуть вызывая пламя, в это время подкладываешь тонкие сухие полоски бересты. А береста загорелась – вот и костер разожжешь. А взрослые таким образом самокрутки – «козьи ножки» прикуривали.

Несколько раз доводилось и другой продукт отведать. Поясняю, но никому не желаю питаться такой пищей. Березовый лист (даже если у него вырежешь грубые прожилки), сколько его не вари, он все жесткий и прилипает к небу. А липовый лист, если его варить чуть посолив, его можно есть. Желудок набьешь – и на какое-то время избавляешься от чувства голода.

В те военные годы о зубных щетках и зубном порошке и речи не велось. Мы, пацаны, в лесу с елей и сосен набирали потеки смолы, растапливали ее в банках и процеживали через бинт. Перетопленная смола не прилипала к зубам, использовалась как жвачка. А в бинтах недостатка не было. Заводовладельцем Лазаревым в 1836 году был построен госпиталь на 152 кровати, где лечение проводилось бесплатно. Так в годы войны этот госпиталь использовался по своему прямому назначению.

Да, трудное было время. Но народ был дружелюбнее, человечнее, помогали друг другу, кто чем мог. Не было распрей на почве национальностей, вероисповедания, всех сплотила общая беда. И всеми владела общая цель – Все для фронта, все для Победы!

Голодно было вплоть до отмены карточной системы в 1947 году. Мне довелось полтора месяца пожить в цыганском таборе. Спасибо этому племени, подкормили меня, не дали умереть с голоду. Цыгане тогда еще кочевали, у них были лошади. Перед деревней они разбивали шатры, а старший табора ехал к старосте деревни и спрашивал – нет ли необходимости вспахать кому-либо огород, привезти дров или запаять самовар или кастрюли. Цыгане-мужики работали, а цыганки ходили гадали. Я не замечал случаев воровства – честнее в то время был народ этого племени.

Трудно и больно вспоминать эти военные годы, плач и причитания жен и матерей, получивших похоронку. Но в тех семьях на детей хоть какую-то пенсию выдавали, а тем, кто получил извещение «пропал без вести» - тем семьям пенсия не выплачивалась.

Думаю, что опровержений на вышеизложенное ни у кого не возникнет. Только многое могут дополнить люди, пережившие все эти военные годы.

 

 

 


Поделиться


Фото