Анна Александровна Костив

Анна Александровна Костив

Родилась я в Няндомском районе, Мошинский сельсовет, деревня Мелехинская в 1927-ом году. 1927-ом.

Семья у нас была – бабушка да дедушко, старые уже, папа да мама, да нас, ребят, трое. Папа работал бригадиром, мама на ферме. Самая старшая я.

В финскую войну папа воевал, но финская  недолго была. Пришел с войны, денег нет, хлеба нет, дали справочку и приехали мы в Няндому в 39-ом году. Он устроился работать – пока рабочим в лесу был, а потом был шофером. Ну, и мама приехала, и бабушка. И нас трое, четвертый родился здесь еще.

Родился брат 25 мая, а 22 июня войну объявили. День был солнечный, большие ушли в гости, а мы с бабушкой дома. Еще нянька. Пришли вечером, мы уже узнали, что война-то началась. Папа сел за стол и заплакал. Я никогда не видала, чтоб папа у меня плакал. А тут ревел, просто слезами и говорит (все трое, а четвертый на руках, маленький): «Ну, ребята, с этой, с той, финской, я пришел, а с этой-то навряд ли. Хоть  вас пообнимаю всех и все». А в 5 утра уже папе принесли повестку в военкомат. Мы не спали всю ночь. Я больше всех плакала, потому что самая старшая оставалась, 13 лет, семь классов только кончила.

Вот он папа, в 5 часов оделся, нас поцеловал всех и в военкомат ушел. Больше мы папу не видели

7 дней прошло, мужиков-то всех в армию забрали. А меня позвали работать в детсад. Пришел начальник райкома, говорит маме: «Фекла Николаевна! Отдай твою Аннушку в няньки. Все, говорит,  женщины, я вот насчитал 15 уже женщин пришло, и все они говорят «Никаких старушек не надо. Проси иди у Феклы Николаевны Аннушку, пусть она у нас работает. Мы ей доверяем все своих малышей».

И вот, за неделю как раз до конца месяца, неделя еще оставалась, я и пришла. Дали на комнатку на втором этаже, пятеро малышей в пеленках  - кому месяц, кому меньше! Кому 3 годика, 5 лет, вот такие. Но в конце концов у меня было 15 человек. Безграмотный воспитатель, а что – 7 классов кончено, какая я была… Ну, дали старушку в помощь– кипятила молоко, кашки нам варила. А я сама и полы намою, и все.

Я маленькая, худенькая, но боевая была!  Все сама старалась. У ребят эти пеленочки все наполощу, перед конторой-то веревку протяну и на веревку растяну. Вечером матери приезжают с работы - пеленки настираны! Я 4 месяца отработала, потом стали в настоящие садики да в ясли ребят-то.

А я пошла работать в народный суд, в нарсуд, делопроизводителем. Ну что, устроилась, ставка маленькая, небольшая, ну что делать, надо работать.

Немного поработали - открылся госпиталь в железнодорожном клубе. Нарсудья у нас был Шарков Николай Иванович и говорит: «Ну что, Аня? Ты сама мала, но тебе придется ходить веселить бойцов».

Патефон дали мне, 5 пластинок. Нету пластинок-то ни у кого, по 5 пластинок всего давали. Я пойду в клуб, прихожу - палату мне дали, там вот лежало 5 человек, неходячие все. Ну, сразу меня стали звать Нюра маленькая.

Вот бойцам кручу пластинки - прокручу, кому письма напишу, кому нашу газету няндомскую почитаю, что-нибудь расскажу про войну, что слышала по радио. Больше делать нечего. «Давайте, я вам буду песни петь! Старинные!» А они: «Ой, давай, Нюрушка, пой». Ну, и начну песни петь, старинные, что бабушка пели с мамой в деревне. И я начинаю. И вечером не то, чтоб в 10 уйти, в 12-ом пойду из клуба...

А в декабре, в конце декабря 14 исполнилось.  Я чуть повыше этого была стола. Все старинные пела песни, по двести частушек в вечер спою. Потом пойду плясать. Босиком.. Как начну выплясывать, так из других-то палат, кто ходячие, придут, двери откроют, говорят: «Мы думали, артисты откуда-то приехали, а тут не видно из-за стола и артистку! Ну и Нюра маленька!»

 «Семеновну» знала, не меньше 200 частушек, «Цыганочку» пойду плясать, и все, и вприсядку кругом стола-то, и всяко. Так меня раненые любили, ой! Как приезжаю, так расцелуют! Угощали, конфеточку кто, сахарку, или там кусочек хлебца – не возьму ни у кого и говорю: «Начальница госпиталя сказала так - если увидит хоть крошку хлеба, больше не пустит. А я не хочу, к вам чтобы меня не пускали».

Тут раненых возили. На санках, зимой. Так обрадовались, что (нас три девушки ходило),что нас взяли-то. Ну, большие санки, я как всех меньше, сзади пихаю, а они на веревках, впереди. Ночью выгружают, мы всю ночь таскаем, а радости-то у нас! Что раненых возили.  

А тут пришла, уж это было, года 2 прошло или на третий уж повернуло... Прихожу, в нашей палате была койка-то пустая в углу, смотрю - лежит дяденька, глаза только, да нос, да рот не завязаны. Вся голова в бинту, бинтом опояшена. Ну, я концерт дала свой. Ну этот, один который лежит, говорит: «Нюра, можно Вас на минутку?» Я подхожу. «Достань в тумбочке тетрадку и карандаш». Химические раньше карандаши-то были. Я достала. «Напиши моей жене письмо, как будто от себя. Я буду диктовать, а ты пиши. Я говорю: «Пожалуйста», начинаю писать: «Я работаю в госпитале. Ночью сегодня привезли Вашего мужа, а он к утру и помер. Похоронили на Няндомском кладбище, так что не ищите. С уважением, Нюра».  «Запечатай, – говорит, – отправь».

Только сейчас я пришла домой, думаю: «Как же я пошлю, когда он живой! Я как пошлю жене письмо, у нас от папы нет ничего, так нам тошно, а он, на-ко, живой, да еще желает наврать!

Я сейчас расклеила конверт этот и рядом от себя пишу:  «Это он мне продиктовал, он ранен… не знаю, голова целая, глаза целые, нос цел  рот, руки целы и ноги, видела из-под одеяла, что еще целы. Не знаю, - пишу, - почему он меня заставил такое письмо написать. А я, говорю, врать не умею. Я ведь пионерка, а пионеры не врут. Я Вам всю правду написала». И отправила. …

Через 20 дней прихожу опять петь-то, только захожу, сидит, вижу,  у него в белом халате  женщина, как я вошла, так сразу встала и меня обнимает, и целует: «Вы Нюра маленькая?» Я говорю: «Да, я, я». «Спасибо большое, что Вы написали правду. Я ведь приехала, уже всё оформилось, завтра утром уже уезжаем. Я увожу мужа-то к себе домой». Я говорю: «Он думал, что я совру, - я тут-то, - нет, говорю, я врать не умею».Я же ведь была в пионерах, а пионеры врать не должны.

И вот так женщина-та, я уж отвела тут вечер, пошла, а она даже вышла в колидорчик до меня, еще тут-то не один раз поцеловала. «Я, - говорит, - теперь приеду, комиссуют его, комиссуют, да детям все равно отец. А Вам, Нюрушка, только здоровья буду молить!»

 

Война кончилась. Прибежала босиком в госпиталь-то. Почти 2 километра, на окраине города жила, жили-то мы. Босиком. Тоже солнечный день. Пришла, у меня даже из ног-то кровь течет, с подошв-то. Ну, совсем босая-то. Бойцы-то сразу медсестру вызвала, она мне обои ноги забинтовала, как белые сапожки надеты.  Я их обнимаю, плачу: «Вы-то домой поедете, а у меня папа-то не пришел». Под конец войны пришло извещение, что он без вести пропал. Так вот они-то: «Не плачь, может, придет, может в плену, может, мало ли где!» Но он не вернулся…

Война кончилась, пошла в народный хор. В тот же клуб песни петь. У нас большой хор был. И вот, ездили по станциям, по деревням, по колхозам, даже в Ярославле побывала с песнями со своими да с частушками. У нас Осипов-гармонист-то был: «Давайте, женщины, начнем!» Так гармошку развел, «За боями»  заиграл, тут повалил народ! Полон этот клуб, окна открыли, у окон стоят рабочие. Мы дали концерт, пришел начальник депо, всех за ручку поблагодарил и говорит: «Вечером я вас повезу в кинотеатр Волкова». И в первый раз была в кинотеатре Волкова. Как сейчас помню, шло «Тахир и Зухра» кино индийское.

В Няндоме, в Центре социального обслуживания,  девчонки, у кого День рождения у бабушек, за мной приедут: «Поехали, Анна Александровна! Ну поехали!» «Поехали!» По полтора часа песни пела да рассказывала всякие рассказы. Старушек-то веселить  ….


Поделиться


Аудио

Скачать аудио

Фото