Прасковья Ивановна Филимонова

Прасковья Ивановна Филимонова

У нас в семье было шестеро детей. Старшая была сестра Пелагея, с 14 ого, а я уж вот с 25-ого, последняя самая, мне не пришлось няньчить никого…
Помню, в школу мы ходили за три километра. Идем-идем, речка, подходим. Мы на речке этой давай кататься на лаптях. В лаптях ходили-то. То в сигалочки играем, то в "пятое-десятое". Школа далеко была. Темный народ был.
Лыки драли в лесу  - лутошки называются, липовые. Их обдирали и делали такую вот пленку и плели лапти. Очень удобно. Хорошо. И ногу не потрешь, и не как резина. Не поспевали плести дедушки: «На вас не наготовишься!»
Старше были - собирались в один дом, вязали кружева, плели.  Сидим - галдим… Света нет, коптилочка, кругом вяжем. У нас было восемь девушек и все вот так собираемся к одной старушке, привезем ей дров, привезем ей керосина, его в лампу наливаем, зажигаем и сидим вяжем крючком. А дрова принесем, топим. Тепло чтоб было.

Тёмно, как не тёмно – коптилка горит, а все равно вязали! Вязали, да как вязали! Приходили ребята к нам. Вырывали у нас вязание. Смех и грех – все было…
Жили дружно, все работали в колхозе, ребятам тоже доставалось, на лошади. Лошадь с норовом, не идет, они плачут сердешно… Нужно бороновать и пахать – это ж такой труд в колхозе, очень трудный. Ну вот, так и жили. Может, и поругаемся, и побрешемся – все было.
Работала всю жизнь в колхозе. Отец у меня был на фронте, а нас, двух сестер, гоняли все время то на окопы, то на дрова.
Когда началась война,  мне 15 лет, а угоняли всех. Сестру гонят постарше, и меня с ней. Сестра была с 23-его года, я с 25-ого, и меня все равно гоняли. И дрова пилили, и на окопах были – и не дома, а угоняли за 30-40 километров. А потом дрова распилили всё, кончили, приехали домой. Глядим: председатель опять едет: на троф нас, на торф, в Туголес. На дОбычу трофа. И вот всю жизнь мы на торфу там были, до самой как кончилась война.  А добыча была… грязь вон какая: мы до сих пор в грязи стояли, пеньки откидывали, чтобы грязь шла под этот, под торфосос. А если засаривается, то мы стоим вот до этих пор в грязи.
Вот, сварят крапивные щи, вот такие бутылки, голодны сидели.
Ели, что из дома привезли в мешке… Потом, двух послали за продуктами, они приехали за продуктами, матеря наложили нам продукты в мешки, приехали, мово мешка нету! Мешок мой пропал. И вот голодная ходила, вот как. Все привезли мешки, а мой пропал.
В колхозе работали «за так».
Вот так мы жили в колхозе. Косили, сортировали, молотили, загребали, стога мётали, все было. Тяжелое. И крюками косили. Крюк Вы не знаете, что за крюк. Вот, косу знаешь? коса? А к косе еще два «пальца» прилеплёно. И косишь, примерно, рожь чтоб она кистью лежала. Потом идешь – вяжешь, чтобы они ровно были.

Все руки в крови были, этими колосьями. Прямо до крови всё искололи. Тяжело было, непочетные были. Не платили ни копейки, николько не платили, не получали. Только дадут кады если только лошадь огород вспахать, привезти, вот за это и работали.
Отец тоже сам четвертый на фронт пошел. Первый сын у него с 21-ого года, брат мой. В действительную его взяли, год отслужил - война, а тут этих – отца и этих братьев забрали. И мать осталась не при чем. С нами с двоими, и то нас гоняли. Все было.
Самолеты летали вот прям низко-низко-низко. «Вы как заметите, летит самолет немецкий, прыгайте в канаву!» И прыгали. И вода-и не вода… Прыгали. А там люду-то сколько!


Поделиться