Лилия Изяславовна Смирнова

Лилия Изяславовна Смирнова

 В 1936 году вместе с родителями переехала на постоянное местожительство в Москву. После этого я ежегодно на каникулы ездила в Одессу, потому что там у меня оставалась бабушка и остальные родственники – мамины родные сестры и братья. Вспоминанию начало войны. Мы знали, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и поэтому никто этой войны не ожидал. Меня очень удивило, когда я приехала в июне, что там были назначены ночные дежурства у ворот, дежурили обычно соседи по очереди. Как раз очередь нашей семьи попала в ночь с 21 на 22, а т.к. мне уже было 16 лет, я пошла, естественно, со своей родственницей дежурить у ворот. Не понимаю, зачем, но говорили, что появляются какие-то провокаторы, чуть ли не шпионы. Ловили их, хотя еще никакой войны не было. И вот 22 утром на рассвете я вдруг услышала дикий женский крик, сумасшедший. Потом я поняла, это была одна из жительниц дома, у которой сын служил на границе. Когда Молотов объявил о начале войны, первое, что мы услышали, был её истерический дикий крик, потому что, конечно, сына она больше не увидела, он погиб. Потом в Одессе было тихо до июля, никаких бомбежек, ничего не было.

Бомбежки начались в июле. Мне родственники предлагали - давай мы тебя отправим домой в Москву. Ну мы же были глупые все в таком возрасте, я говорю – нет, я не поеду, война будет недели две, и то на их территории, и все. Поэтому - как это уеду, я хочу посмотреть войну. И досиделась там до того момента, когда город был уже окружен, выехать можно было только морем. И вот тут начались бомбежки. Бомбили здорово, причем в основном порт, но и перепадало городу – особенно доставалось тем районам, которые были ближе к порту. Дома рушились, сидели мы в подвалах – заваливало подвалы, люди потом их раскапывали, вообще, конечно, жуткие картины видела. Ну, допустим, такая картина: стены нет, квартира, и висит рояль, 2 ножки стоят, а 2 висят, и какой-то ковер свешивается. И народ метался, не знали, где ночевать, кто-то уходил в один район города, другие переходили в другой, но все равно одесситы – они же очень жизнерадостны, а тем более молодежь. Мы на это дело не обращали внимания, и 22 июля, ровно через месяц после начала войны, пошли на приморский бульвар гулять.

Вот тут-то и началось. Вначале бомбили порт, а потом начали на бреющем полете поливать из пулеметов прямо по толпе. И все кинулись кто куда, там рядом была гостиница, и люди попрятались за нее, перед гостиницей горела машина, освещала все это. Паника была, крики, шум и все такое, и потом, когда это закончилось, все потихонечку стали расходиться. Оказались раненые, я стояла, вдруг ко мне подходит какой-то мужчина и говорит: - Девочка, ты постоишь здесь? Говорю – да. И подводит раненую девочку, сажает на тумбу, кладет мне на грудь ее голову и говорит – подожди, сейчас мы достанем машину, увезем ее куда-нибудь в больницу. Все разошлись, я осталась одна в вестибюле гостиницы с этой девушкой. Потом подбежали с носилками и говорят – ты давай тоже помогай. Я поняла тогда, насколько тяжелы люди, когда они ранены, т.е. я чувствовала, у меня вываливаются ручки носилок. Погрузили в машину и повезли в ближайшую больницу.

Я пришла домой, когда родные увидели кровавое пятно на моей одежде, ведь девочка была ранена в голову, они все попадали в обморок, решив, что и меня тоже ранило. Потом пришлось эвакуироваться морем, тогда уже шли непрерывные бомбежки. И надо отдать должное одесситам - ни одного грабежа, ни одного безобразия, т.е. народ был собран, сосредоточен. Город был уже окружен, его защищали, но не знаю, чьи это заслуги: то ли это заслуги командующего этим округом одесским, то ли это сами одесситы, но вели они себя безупречно и мужественно. И таким образом пароходом до Мариуполя, из Мариуполя по Азовскому морю, по Дону до Сталинграда. Там был очень хороший порядочный дядька-милиционер, я к нему подошла, говорю – дяденька, вот у меня справка от школы, я - из Москвы. А билет достать было невозможно, он говорит – давай, девочка, сейчас. Пошел взял мне билет, и я приехала домой.

Тут же пошла работать на военный завод, я уже в школу не пошла, думаю – какая там школа, закончила же 8 классов. Через какое-то время мы уехали в эвакуацию, потому что решили эвакуировать, шли бои в Подмосковье и всех отправляли – детей, малолеток, с женщинами всех отправляли. Сооружен был эшелон с вагонами для скота, нас всех усадили и повезли в Среднюю Азию. Таким образом мы оказались в городе Чирчике, под Ташкентом, там был крупнейший химический комбинат, который делал всякие взрывчатые вещества для фронта. Я работала вначале там, а потом перешла, был такой завод Россельмаш, мы делали бомбы. Делали металлические корпусы, там с одной стороны стакан зарядный длинный, а с другой стороны изделие с крылышками. Вот этот стакан наполнялся взрывчаткой. Работали мы по очень высокому классу, потому что надо было, чтобы эти детали были взаимозаменяемыми. Поэтому надо было все делать по 1-му классу точности.

Там же, в Чирчике, я окончила курсы медсестер, целая команда нас была, посылали на практику в госпитали. И даже в то время так готовили, что мы были в прозекторской, на вскрытии трупов. Нашу команду призвали в армию. И получилось так, что мы все, девочки, человек шесть, наверное, было, пришли в военкомат, сдали документы, и должны были соединиться с какой-то частью, которая отправлялась на фронт. Мы в качестве медгруппы должны были к ним подключиться. Когда пришли туда, офицер говорит: – Девочки, погуляйте пока, я сейчас получу сведения, и сразу вас в поезд, и вы там пересечетесь с этой частью. Мы возвращаемся обратно, он говорит: – Все, часть ушла, вы их не догоните. И дает нам, а там было три военных училища в самом Чирчике – танковое, авиационное и, по-моему, артиллерийское. И он нам всем дал распределение пока в эти училища. Если понадобится, то нас отправят, а если нет, будем в этих училищах работать в медсанчасти. Ну и я тоже получила направление, а я была худенькая, тоненькая, когда пришла с документами к начальнику медсанчасти, он говорит: - А ты здесь что делаешь? Говорю – вот, - протягивая направление. – Ты что, доктором хочешь стать? Говорю – ага. Хотя я на фронт хотела, а не доктором. Он говорит: – Так, ты хочешь в медицинский? Я тебе помогу устроиться в медицинский, а здесь ты мне совершенно не подходишь, ты посмотри на себя, какой от тебя толк, кого ты поднимешь вообще, кому ты поможешь? Бери документы, иди в военкомат и скажи, что у меня не детский сад. Я была так обижена, пришла, а мне военком швырнул паспорт, говорит – иди отсюда! И таким образом я на фронт не попала. Но эти девочки, которые со мной были, они тоже на фронт не попали, они так и остались в медсанчасти вот этих училищ, а меня опять назад.

Я еще поступила в Харьковский химико-технологический институт, который был эвакуирован в Чирчик. Закончила там десятилетку, я с 8-классным же была образованием, у этого института были курсы. И нас там собрали всех, у кого было 8 классов, у кого – 9, и мы сдавали экстерном прямо при институте. Днем работала, а вечером училась, получила аттестат зрелости за 10-летку. После этого начала учиться в этом институте, но очень недолго, в конце декабря 43-го года появилась возможность вернуться домой.

Вернулись мы в Москву, и я опять пошла работать на этот же радиозавод, потому что он был рядом с нашим домом. И снова там делали миноискатели, дело уже шло к концу войны. Отец у меня был на фронте, и где-то в 44-м году я стала проситься, чтобы меня с завода отпустили, потому что у меня был хороший голос, захотела быть артисткой. Не отпускали, а тут папа прислал письмо, и я его прошу – ты напиши письмо директору, чтобы он меня отпустил, я учиться хочу. И он прислал с фронта письмо, а папа был в это время в районе Будапешта – их часть стояла на озере Балатон. Вернулся он с войны не сразу, а в 46-м году. Был старшиной, имел орден Красной Звезды и еще какие-то медали. Но у него вытащить что-нибудь про войну было совершенно невозможно, он не любил рассказывать об этом, не хотел травмировать.

И, таким образом, в 44-м году я поступила учиться в музыкально-театральное училище имени Глазунова. А мама моя работала в Наркомате строительства в столовой. И я помню мы студентами, начинающие артисты, приезжали человек 5-6, привозили какие-то маленькие спектаклики, пьесочки, пели там и нас кормили. Это мамина инициатива была, чтобы мы туда приезжали и выступали там. Много перед ранеными выступали, тогда же госпиталей было полно. Мы везде-везде выступали, конечно, вот эти годы 44-й, 45-й. Конец войны, это было такое счастье! Сейчас вспоминаю первые салюты, как мы выскакивали на свою Нижегородскую улицу – это как бы продолжение Таганской улицы, и это направление на центр. И поэтому когда салюты были, мы выскакивали, смотрели, и все эти салюты было видно. Тогда ни одного салюта не пропускали – выбегали, смотрели.

А когда уже был День Победы, подняли надувные аэростаты, к ним были привязаны портреты Ленина и Сталина. В темноте такое впечатление было, что они парили так, сами по себе, и прожектора направляли. А толпа была на Красной площади, боже мой, что было, что-то необыкновенное, такого счастья в жизни, наверное, больше не может быть.

 


Поделиться


Фото