Галина Николаевна Пидько

Галина Николаевна Пидько

Я как в 24-м году родилась, этот НЭП очень быстро прошел, коллективизация, 33-й год - голодовка, в 37-м аресты сплошные, непонятно кого куда. Арестовали моего отца по политической статье, нас с сестрой – в детский дом. Хоть он и не был виноват. Реабилитировали потом посмертно. Но товарищ Сталин тогда сказал, что дети за отцов не отвечают, создать им самые лучшие условия. Сколько тогда настроили Домов пионеров, всяких детских учреждений и для физкультуры, и занятий балетом, чем только дети ни занимались. Призвали показывать талантливых детей педагогам при театрах. Нас несколько человек привезли в Большой театр, мы об этом понятия еще не имели, а там вплоть до Улановой в комиссии сидели. Нас отобрали и учили, прекрасно учили, и условия были замечательные.

Немножко проучились мы, а тут война. Мы уже в 9 класс перешли, и наш весь класс почти, около 20 человек решили все бросить и рвануть на фронт. А как же я останусь? Я, правда, маленького росточка была. Был Краснознаменный ансамбль имени Любана, нас определили в этот ансамбль. Фронт еще далеко был от Москвы, и мы работали при Дворце железнодорожников. В ансамбле было 250 человек: оркестр, певцы, хор – куда столько, в общем, многие, конечно, на фронт не попали. А мы же рвались на фронт, и нас разбили по бригадам и - на фронт. Приезжаем в часть, нас нужно поставить на довольствие, 80 человек накормить завтраком, обедом, ужином. И так месяц, два и наконец сообразили нас сделать военными. А мы к чему и рвались, наша тройка девчонок, только быть участниками на фронте, в госпиталь ли – нам все равно было, мы и в госпиталях помогали, стирали бинты и кипятили в котлах, ведь негде было их дезинфицировать. Затем выполаскивали, в общем, всем занимались.

Принимали присягу, как и все, я первые три слова сказала – клянусь! - и мне плохо стало, слезы, за знамя ухватилась. – Ну, она маленькая еще, ее не надо на фронт! Я пришла в себя, говорю – нет, только на фронт, сейчас слова присяги скажу, мы же учили присягу! Представляете себе эту картину? - Господи, - говорят, и эта на фронт. А мы же все были патриотами. Коль отец враг народа, значит, надо этот позор смывать кровью. И так стали мы военными с 43-го года.

Слава Богу, наступать начали в 43-м. А когда мы работали еще гражданскими, это тоже было ужасно, мы все время отступали и отступали. Нечем было ни лечить, ни стрелять. Это было ужасно. Как мы вдруг собрались, как страна, какие люди у нас, это чуть не голыми руками рвали танки, рвали фашистов. Ну, вообще это все рассказать, конечно, нельзя, это нужно только видеть.

Везут нас, пока не стреляют, в открытых машинах. Справа, слева - везде покойники, все взбухшие, не успевают части похоронные. И поэтому очень много везде лежало трупов. А как они могли везде успевать, ведь надо было достать патрончик у каждого трупа, внести в список, выкопать могилы и т.д. У них ужасная тоже работа, мы проезжаем – в ужасе, не успевали, ой, столько беды…

Нас, артистов, группами все время перебрасывали из одной части в другую. Наша группа была в самых горячих точках, мы были прикреплены к 9-му эксплуатационному железнодорожному полку. Он где должен быть? Всегда на передовой, потому что взорвали линию где-то – надо тут же восстанавливать.

Трижды на плотах нас перебрасывали поднимать дух защитников: Керчь – Тамань, Керчь - Тамань. Вы можете себе представить эти страшные 33 км от Тамани до Керчи? Только взяли Керчь – опять отступили на Тамань. Только взяли, а нас – туда, чтобы знали, что их не забыли. И они – "За Родину!", "За Сталина!".

 

 

Был однажды такой случай в Абрау-Дюрсо. Выступали мы в 12 часов. Именно в это время был отдых у немцев и у русских. Бреются, обедают и не стреляют. Такая договоренность была везде на фронте, давали возможность друг другу пообедать и привести себя в порядок. Это начали немцы.

Поставили кузовами вместе грузовики, открыли борта, натянули брезент - это сцена. Бойцы-зрители сидят на поляне. А на улице жара, пить хочется! А воды нет. Солдаты бегают, ищут - всё немцы, отходя, взорвали... И вот несут ящики: "Не знаем, можно артистам или нет, у нас, кроме шампанского, ничего нету!" Ну что, пить же хочется! Налили нам по кружке шампанского, что нашли в подвалах винзавода. А я стою уже в пачке - шопеновская, в пол, пачка. Сколько я выпила, я не знаю, но через 10 минут я потеряла партнера: "Где мой Вася?" Он говорит: "Вы что! Она ж дитё! Зачем ей дали шампанское! Что ж ты наделала? Мартышка, что ж ты наделала!" - "Да я пить хотела очень!" 

Вышли танцевать.

И вот почти в финале у меня пуант с ноги улетел прямо на полянку, я, видно, его плохо завязала. Ребята кинулись поднимать. Закончилось выступление, а они несут мой пуант, 32 размер, как хрустальную вазу. Каждый хотел подержать за шелковые ленточки. Прямо до слез, как в кино было.

Господи, сколько же нам подарков дарили бойцы! Какие-то финтифлюшечки делали из дерева, куколки, мундштуки, матрешек. Из хлеба лепили, потом красили. Записки нам писали. И адрес нам писали свой, и приписка "Еще увидимся!" Какое - увидимся... Но мы же все молодые были, понимаете?

 

Два раза была ранена. Танковая дивизия. Отработали концертную программу, нас ночью подняли в 4 часа, машины с декорациями проехали нормально, мы пошли пешком. Тишина гробовая, в это время все спят: и наши отдыхают, и немцы. И вот совершенно в глубокой тишине вдруг этот выстрел. Старшина кричит: – Врассыпную! Я бегу и все в разные стороны побежали. Только видела, асфальт поднялся и люди, кто был впереди. Ну, думаю, слава Богу, меня не ранило, я отбежала, все упали. - Ты как? – Ты как? - спрашиваем друг у друга. - Да, - говорю, - у меня все нормально. А потом тишина. Поднимаемся, и я чувствую, в сапоге горячо, подняла юбку – ой! И все…

Нам потом рассказывали, что это немцы делают так проверочные по дорогам. У меня рана была жуткая, вырвано мясо, и края черные обугленные. Надо же, фашисты как придумали. У старшины было немного бинтов в сумке, а нас 14 человек сразу ранило, всех женщин: балетных - в ноги, певиц - в горло и в живот. Раечку, одну из нас, трех подружек, похоронили там ребята, ей сразу вырвало все. Нас несли назад в танковую часть на кальсонах, у них был эвакогоспиталь маленький.

До ранения я танцевала. А тут мне собрались уже ампутировать ногу. Но у нас появился Красный Крест, ведь открыли Второй фронт. И наш блок получил какие-то лекарства. – "Оставить малышке ногу, балеринка чудная, молодая, будем сохранять!" Что они мне там кололи, не знаю. В общем, 2 месяца я лежала в госпитале, мне сохранили ногу. А потом опять в свою часть.

Как же бойцы за нами ухаживали! Когда стала выздоравливать, меня ребята поставили на костыли. У меня 1 м 50 см рост, костылики маленькие мне сделали, чтобы удобно было ходить. Долго их берегла, замуж вышла,а костыли возила с собой как память.

 

 

Несмотря на ранения все делали, на костылях, а все равно помогали. У нас маленькие эти полевые госпитали, лекарств не хватало, бинтов. Плохо было у нас, но какие люди, вы себе не представляете! Делились последним куском, было с мылом плохо, ребята березу сожгут, где возможно, золы нам принесут, чтобы мы голову могли помыть, друг у друга вшей даже вытаскивали. Пережито много. Хоть у них механика, техника, прут мордатые, а мы все замученные, полуголодные. Но, слава Богу, мы все-таки победили!

 

 

 

В 43-44 г., по-моему, страшная зима была на Украине, на Украинский фронт нас перебрасывали, передислокация нашей части была, и нас самолетами отправили группу. И вдруг отказывает второй мотор. Как летчик ни старался, мы летим вниз, а держаться не за что, мы же в транспортных, сидим друг за другом и держимся за веревку. Команда: – Крепко держаться! Это наше счастье, что у нас на нуле был бензин. И мы врезаемся носом, а зима жуткая, снега выше домов, и мы носом. Представляете этот ужас, мы падаем, лес где-то, непонятно, компас отказывает, не знают, где. Дверь заклинило, выпустить нас невозможно. Но у пилотов есть такой инструмент, как болгарка. Срезали железную дверь с самолета, и мы выпрыгнули. Поскольку мы в военной форме, за пазухой были летние платьица. А если фашисты здесь где-то? Что же, мы зимой одели бы платья на себя? Они же женщин военных ужасно мучили. Такой страх был, мы 6 часов прятались зимой за деревьями, ждали самолета, ребята расчистили площадку, 4 огня, и за нами прилетел самолет. Это пока летчик пошел по своему компасу в часть, так долго шел, бедняга. Но дождались мы, это было 25 декабря, каждый считал, что это его второй день рождения. Седина у нас появилась от страха и ужаса при одной только мысли, если бы мы попались немцам.

А на плотах как переправлялись? Нас накрывали брезентом, а мы дырочку себе, не первый же раз. Первый раз-то впотьмах, и одна пушка, плотики небольшие, пушка когда стреляла, отдача шла, и мы медленно уходили под воду, захлебываясь, закрывали носы. Медленно поднимались, но в дырочки мы видели – вдруг налет? Быстро все – раз, нас нет никого. Может, потому что нас закрывали, а на других плотах везде солдаты, все плоты разбивают, а мы опять живые, представляете? Брезентом закрытые, как будто никого нет на плоту. Это жуткое бремя войны передать невозможно.

 

 

До Берлина дошли, на рейхстаге расписались, ребята встали вдвоем друг к другу, а меня за шкирку наверх, и я углем от пожарищ написала "Москва – Берлин, 9-й эксплуатационный".

День Победы встретили в Берлине. До этого наш полк прибыл в Котбус, это под Берлином, там много частей собралось. Мы еще не поняли, почему нас всех собирают. И вдруг откуда-то портные немецкие, нас измеряют, обувь. У меня 32-й размер ноги, а я 37-й сапоги носила. Убивалась, но ходила, а тут по ноге сделали сапоги, шинели. Нам всем железнодорожные платья синие, беретики, у меня даже фотографии сохранились– красавицы! Такими и вошли в Берлин.

Наград много: медаль "За победу над Германией", медаль "Георгий Жуков" – это он нам как за боевые заслуги, "50 лет Вооруженных Сил СССР", "Ветеран труда" – за долголетний добросовестный труд. "Участник войны", много юбилейных и вот к 70-летию Победы - последняя. И дорогая для меня Почетная грамота политуправления ГСВГ красноармейцу Аскеровой (девичья фамилия) Галине Николаевне – лучшему участнику красноармейской художественной самодеятельности за отличное исполнение танцев. Печать стоит и подпись начальника политуправления ГСВГ в Германии генерал-лейтенанта Пронина.

 

Это знаменитый победный концерт, 46-й год, Берлин. В ложах сидят англичане, американцы, французы, русские. И мы такой концерт дали, что они аплодировали стоя, сцена была вся забросана цветами. Такой знаменательный день, я его никогда в жизни не забуду, как, наверное, и все, кто присутствовал на этом концерте в Берлине в Большом театре в 46-м году.


Поделиться


Аудио

Скачать аудио

Фото