Ольга Владимировна Левтонова

Ольга Владимировна Левтонова

  Родилась я в 1926 году

 Я была третьим ребёнком в семье: брат – на 5 лет старше – Александр и сестра – на 2 года – Галина.

  Отец мой был инженер по самолётостроению. А мама по образованию была учительница. Но она была дома, поскольку трое детей. Иногда помогала соседским детям – к ней приходили заниматься. Конечно, безвозмездно! Принцип моего отца был такой: если ты что-то умеешь, а другой не умеет, помоги ему, сделай, но никогда не требуй вознаграждения. Мама отлично знала русский и немецкий. Я ходила в музыкальную школу, занималась на фортепиано.

  Очень любила музыку, любила разбирать новые вещи. Аккомпанировала дома, когда папа пел. Я тогда не осознала, но теперь понимаю, что без музыки я уже не могла. Сначала мама играла, папа пел, а потом я стала аккомпанировать.

  Папу арестовали в 37-м году 12-го декабря. Он когда-то состоял в партии эсеров, потом из неё вышел, да и сама партия уже самоликвидировалась. Его несколько раз то арестовывали, то выпускали. Папу мы больше не увидели. Как потом узнали, его расстреляли как врага народа.

  Маму выслали в 38-м году в Казахстан как социально опасный элемент, как жену расстрелянного по приказу Ежова её отправили в г. Казалинск. Но писать она могла, и мы могли ей писать.

  Когда началась война, ученикам нашей Центральной музыкальной школе при Московской консерватории предложили в организованном порядке поехать на лето якобы в пионерский лагерь в город Пензу. Там мы продолжали учиться в общеобразовательной школе и музыкальной. Вся музыкальная школа была эвакуирована - рояли и другие музыкальные инструменты, чтобы мы занимались.

  А теплой одежды не было - ни чулок, ни перчаток. Пензенские девочки смотрели на нас и говорили, что это особая "московская мода" - не носить чулок и варежек зимой. А у нас просто ничего не было,

  Несмотря на это, еще ходили рыть заградительные рвы, помогали в госпиталях.

  Однажды я отморозила руки, копали окопы, а температуры была -40. Кожа слезла, руки были распухшие и огромные, мне посоветовали их мазать нутряным салом. Лечили, бинтовали. Руки были, как в белых перчатках. Мне казали: "Девочка, тебе придется забыть о профессии пианистки". Это была просто трагедия для меня.

  Мой брат Александр решил пойти на фронт, чтобы доказать, что мы не дети врагов народа, а нормальные советские люди. И он в 39-м году, ему еще не исполнилось 18 лет, добровольцем пошёл ещё в финскую кампанию.

  Как же мы, девочки, рвались на фронт! Мы сбегали из интерната, нас нас однажды вытаскивали из-под поезда. Я так мечтала, что попаду на фронт и обязательно встречу брата!ё

  Был ранен, но выжил, а дальше началась блокада Ленинграда.

  Он оказался в госпитале в Ленинграде. Токсово - было такое местечко. Там и умер.

  И я решила во что бы то ни стало разыскать его могилу, или попытаться узнать, где и как погиб. Осенью 43-го года, когда мы вернулись в Москву, я уже могла думать о том, чтобы как-нибудь попасть в Ленинград, так он назывался тогда, и начать поиски могилы моего брата, или того места, где он погиб. Полтора года я этим занималась, почему? Потому что, где погибал любой боец, там ставили крест и номер его медальона – всё. Ни имени, ни фамилии, как хочешь, так и понимай. У меня были письма, писали его товарищи: «…какая Вы счастливая, у Вас замечательный брат, он так умеет нас вдохновлять, он никогда не думает только о себе, он думает о нас, и мы все ему верим и идем за ним…» Он стал замом политрука, значит, пользовался доверием бойцов.

  Когда я приехала из Пензы, то оказалось, что в нашей квартире поселились сотрудники НКВД, и мне сказали - это уже не ваша квартира, идите куда-нибудь в другое место.

  Мы жили с маминой младшей сестрой Лидией Александровной Финогеевой, которая работала в Музее революции. Она любила фотографировать нас в основном, детей, и перекладывала фото между страницами книги. Кто-то из сотрудников взял книгу, и эти фотографии разлетелись по всей комнате. Она смутилась, собрала их.

– Это ваши дети?

- Нет, - говорит, - это мои племянники…

  А кто-то знал, какова судьба её сестры и её мужа. И ей сказали:

- Вам не место в Музее революции, поскольку, так сказать, Ваша биография попорчена.

  Так как она была очень хорошим экскурсоводом, интеллигентнейшая женщина, то её приютил Политехнический музей. И она там продолжала работать, жить-то на что-то надо было, раньше ведь никаких ни пособий, ни пенсий. Но она и там сумела как-то организовать так работу, что в этот музей стали ходить, водить школьников. Она хорошо владела речью, пересыпала её, соответственно ситуации, стихами, воспоминаниями кого-то из великих или общеизвестных людей.

  Я из-за того, что отморозила во время рытья окопов руки, потеряла квалификацию пианистки. Вернувшись из Пензы в Москву, продолжала учиться и в свободное время работать в госпиталях. Из музыкального училища как особо одаренную перевели в консерваторию на теоретико-композиторское отделение. Далее работала на этом же факультете. За вклад в развитие польской культуры получила звание "Заслуженный деятель польской культуры". Но на фортепиано я играю.

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Поделиться


Фото