Нина Сергеевна Новикова

Нина Сергеевна Новикова

 

Вспоминается 41-й год, заканчивался май, и нас с сестрой папа повез под Курск к своей сестре отдыхать. А места были красивые, столько зелени, вишен, яблони в цвету, соловьи, такая прелесть, и вдруг узнаем, что война началась. Куда ехать? «Оставайтесь, - говорит тетя,- немцы постараются захватить Ленинград и Москву, здесь поспокойнее, а там видно будет». Прожили мы так полгода , было спокойно, и вдруг как-то ночью загрохотали какие-то машины, мотоциклы, где-то взрыв, и в село ворвались немцы на мотоциклах. Такой шум, у нас изба зашаталась, попадали все иконы. Тетушка говорит - неужели немцы? Выходит – немцы. Она говорит – Господи, Боже мой, да откуда вы?

– Освобождайте дом, здесь будет наш штаб. Она говорит - как мне освобождать, когда у меня мать 80-ти лет, на печке, ребенку 1 год 4 месяца и две девочки чужие. Она не стала называть нас родственниками, а то мало ли что, - чужие, но я за них отвечаю. Но, в общем, они переговорили между собой. Она говорит – у меня есть корова, куда я ее дену, немного курочек. - Ну, тогда оставайтесь, но нас не беспокойте, чтобы дети не бегали. Она говорит - они будут жить на печке. Бабушка старая и больная, у нее на руках маленький Степа, мы с сестрой были на печке. Печка – это такая матушка, она и согреет тебя, и вылечит.

Сестра хоть и старше меня на 2 года, ей было 6 лет, а неспокойная такая, кричит, не нравилось ей все время на печке сидеть. Немец позвал ее и схватил за кожу за грудь. Оттянул ее, как у котенка. Как он ее оттянул, но так только фашисты могут. Оттянул ее и поднял за кожу, еще и пистолет держит. Был нечеловеческий крик сестры. А тетка говорит: « Боже мой, да вы лучше меня застрелите! Это же чужие дети, я за них отвечаю!» «Пусть замолчит, пусть замолчит». А она – истошный вопль. Вы не представляете, что такое кожа у человека оттянута, а она внизу болтается. И вот пистолет. Тетушка его умоляла, прям в ноги бросилась, плачет, и он бросил на пол сестру. Она, конечно, обделалась вся от невыносимой боли и страха. Тетушка прибрала её, успокоила и - на печку. И у нее до 22 лет не росла грудь, это место было оттянуто.

Поставили буржуйку посреди хаты, тетка и портянки им сушила, иногда постирывала, а куда денешься? И молоко им давала, а нам - что останется. Вынуждена была хорошо к ним относиться, чтобы детей спасти, да чтобы из дома не выгнали. Постепенно и они к нам привыкли. Едят, стол большой сделали, а мы на печке. Смотрим на них, как щенки, как собачонки. И вот они бросают нам куски, а мы с сестрой и бабушке стараемся дать, и Степе, а он маленький, не понимает ничего. А если они поели, со стола все собирают в ведро и подают нам на печку. И вот мы там руками все это, счастье было.

Когда было там наступление, мало ли, или тревога, они нас предупреждали. Прячьтесь, говорят, мы-то уйдем сразу, хата пустая, не дай Бог взрыв, все погибнете. У нас там было бомбоубежище, сделали в деревне земляное. Помню, зима, снег, бабушка слезла с печки, босиком, берет ребенка под мышку и по снегу, в тулупе. В сельской местности раньше были тулупы, сами шили, а мы с сестрой тоже босиком по снегу до этого бомбоубежища бежали. И вот когда все это закончилось, мы прибежали, наши постояльцы говорят что-то типа - ну, вот, слава Богу, уцелели.

Перед танковым сражением, они готовились и очень оберегали нас. Говорят, - у нас у самих жены там остались, дети маленькие, нам вас просто жалко. - Вы можете спрятаться где-то? А где мы можем спрятаться? Они нам нашли место – картофельные ямы, подрыли, сбоку, снизу, делали какие-то лесенки, доски носили.

Вот представляете, за что врагам такая благодарность? Им было жалко нас. И мы опускались по лесенке. А кто-то старался корзину с оставшимися курами, одна бабка даже телочку привела. Ее стали опускать, она как стала писать, все визжат, кричат. Немцы досками закрывали эти ямы в несколько слоев, на случай, если будут идти танки. Ведь это танковое сражение под Курском, где практически все погибли, мы пережили. И вот когда шли танки, мы там все тряслись. Как выжили? Когда мы вышли, один немец говорит: - Хоть вспомните это, если живы останетесь, расскажете, что мы тоже жалели вас, свои семьи вспоминали, как они мучаются и как вам было тяжело. Мы – спасибо вам большое, спасибо! И он говорит: - Нам нужно уходить, нас несколько человек осталось.

После этого сражения все дороги, огороды, всё в трупах. Закостенелые валяются, кто без ноги, кто без головы. Уже жарко становится, из района приехал представитель, надо, говорит, помогать трупы убирать. Приехали подводы, мы, дети, кто что может, кто ногу поднимет, кто вещи окровавленные на эту подводу грузили. А там котлован был, вырыли недалеко от нашей деревни. Туда сбрасывали и русских, и немцев. Это было что-то страшное.

Сколько потом волков появилось, они были сыты трупами, которые остались, а потом, когда их убрали, стали разорять наши избушки, а покрыты они были соломой. Волки такие умные животные, пробирались как-то и утаскивали оставшуюся живность. Так страдали от волков, а те после и на людей стали нападать. Кушать-то нечего, и тетя ездила в город что-нибудь поменять, в основном на муку, ведь из муки все можно сделать. Они возвращались поздно ночью, а темнота, стая волков, глаза горят. Они поняли, что это волки. Так брали с собой палки, наматывали на них тряпки с керосином и поджигали, шли с факелами, и волки от них отходили. А сколько было съедено людей – это ужасно. Этот голод, ели всякие очистки, мороженую картошку копали. Подкопаешь в огороде, а там осколки послевоенные, снаряды. Лебеду всю съели, крапиву съели. Чуть ли не с опилками, чтобы хоть что-нибудь сделать, с мукой перемешать.

Когда закончилась война, я пошла в школу, у нас в селе Густомой школу открыли. Чернил не было, ручек не было, тетрадей не было. Дадут по листочку, и надо его не испортить. Ручки – давали перышко одно, привяжут его к палке, а чернила делали из сажи. Так интересно было в школу ходить, или время было такое жестокое, была такая жадность к знаниям. Большая проблема – обувь негде было купить. У нас на селе мастер лапти плел. И тетушка заказала нам с сестрой и себе лапти. У нас были лапти выходные, мы ходили в них в церковь. Лапти были красивые. Этот мужчина и корзины всякие плел - русский умелец. Идешь по снегу, хрустишь лапотками. А с горки катались – тетка делала "ледянки" – заливала водой формочку плоскую на ночь. Морозы были сильные. Потом эту формочку снимала, и мы на ней с горки катались. Было трудно, но есть что вспомнить, нам тогда казалось, что лучше и не бывает в жизни.

Так мне не хотелось от тетушки уезжать. Ведь мама не могла за нами присматривать как следует, страдала падучей болезнью. Сестру забрали в 1946 году, а за мной папа приехал в 47-м году. Тетушка не хотела меня отпускать, мне тоже не хотелось с ней расставаться, потому что это такой возраст нежный, когда очень привыкаешь. А тетя была такая нежная. Пела, между прочим, очень хорошо. И вот мы ляжем, она какую-нибудь песенку споет, с ней было так приятно, тепло, радостно.

Переписывались потом, была у нее в гостях в 49-м году, в 52- м. Я еще в 54-м году застала противотанковые ежи, стояли недалеко от Курска.

  Молодежь должна благодарить это поколение. И вот мы, уже подростками, мы мечтали, смотечтали учиться. Боже мой, как хотелось учиться, а какой там учиться – носили тряпочную обувь. А платье мама сошьет какое-нибудь из штапеля – это только по праздникам. Если к празднику готовишься, какая-нибудь праздничная еда, а какая там праздничная. В общем – это ужасно, это карточная система. Столько было всего пережито. Молодежи это не понять, но у нас хоть есть с чем сравнивать, вот эти ценности. Мы сейчас сыты.

Вот говорят, земля не родит. За ней надо ухаживать, за этой землей. Ее надо благодарить, она живая. А здесь идешь, подросток срывает ветки. Ему говоришь, а его бабушка – ты чего к ребенку пристаешь? Чего только не пережито – немцы хоть и варвары, но некоторые были жалостливые. Если бы не они, не знаю, как бы мы выжили.

У нас, конечно, после войны была радость, мы мечтали учиться. А сейчас дети, у них и мечты-то никакой нет. Одеваются – какая-то дикость, никакой духовности, они совершенно бездуховные. Так неинтересно, вот схожу на кладбище к своей тетке. Поговорю с ней, иду туда, как к мертвой, а прихожу - как к живой. Рассказываю ей все, как будто она со мной говорит. Идет между нами какой-то обмен мнений. Слава Богу, что все это закончилось. И чтобы никогда не повторялось. Как все страшно.

Столько лет, 72 года прошло с тех пор, все уже забылось. Но то, что жизнь была сохранена, среди врагов жили, в таком логове. Сестре моей, конечно, досталось. Она до сих пор с содроганием вспоминает

 В общем, жизнь прошла, все хорошо. Стали людьми. Жизнь, конечно, была трудная, она нас не баловала. Это даже хорошо. Мы стали настоящими людьми, приносили много пользы государству. Да, жалко молодежь, она не хочет даже слышать о нашем прошлом. Ей это не интересно. Старые фильмы редко показывают. И даже в старых фильмах в титрах не указывают год, сейчас стали стирать это. Вот, например, «Свинарка и пастух». Это был 44-й или 45-й год, стерто, когда это было. Ну почему? Старые фильмы такие умные, содержательные. В них такая психология. Смотришь, наслаждаешься этими фильмами.

Вот и смотришь 5-й канал, и то там уже показывают зарубежные фильмы. Они, может быть, и хорошие, но мы воспитаны на своих фильмах, на своих книгах, на своей жизни. Я вообще люблю весь мир, но меня тянет на все российское. Я люблю путешествовать по телевизору. Был «Клуб кинопутешествий». А вообще я бы нигде не прижилась. Да лучше нашей Родины нет. И лучше наших людей нет – добрые, отзывчивые, особенно после войны. Делились всем, все двери были открыты, запирать было нечего, жили в коммуналках. Бывало, иногда ссорились. А праздники отмечали все вместе - кто картошечку принесет, кто селедочку. Мужчины, конечно, поллитровку. Песни пели. Как праздники – везде поют. Аккордеоны.

 

 

 


Поделиться


Фото