Наталья Львовна Демина

Наталья Львовна Демина

Я жила в Куйбышеве до войны, а потом во время войны в 43-м году приехала в Москву.

Мои родители, можно сказать, профессиональные певцы, хотя и не заканчивали консерваторию. Они пели в филармонии в хоре, а у папы был замечательный драматический баритон, он был еще солистом Приволжского ансамбля песни и пляски.

Я с детства танцевала, ходила в балетные классы, дошла до пуантов, крутила, вертела. Потом приехала комиссия из Москвы, отобрали нас в хореографическое, но было сложно – где жить, как жить, менять квартиру? Мама не пошла на это, и я начала заниматься на скрипке. И всю жизнь считала, что без искусства я жить не могу. Потому что в доме были и музыка, и книги, и картины – папа страстно любил русскую живопись, русское искусство, Римский-Корсаков был его богом, так что мне суждено было играть, петь или танцевать. Танцевать, к сожалению, не вышло, хотя для меня это было высшее счастье.

Училась я в куйбышевской музыкальной школе, проучилась 5 лет вместо 7, закончила ее и поехала на экзамен в Москву в Центральную музыкальную школу поступать туда на класс скрипки. Сдала экзамен, меня приняли и в день, когда дали все документы, началась война. Я осталась одна в чужой Москве, что делать? Предлагали эвакуацию, я не поехала, начала метаться по вокзалу, чтобы доехать до Куйбышева. В результате я приехала, прожила немного и вдруг в наш город прибыл Большой театр – мне в этом повезло. После совета с хорошими музыкантами я обратилась к педагогу Жук Исааку Абрамовичу, который был концертмейстером первых скрипок Большого театра, и я у него начала учиться. Это было в 41-м году, а в 43-м году Большой театр уже уехал, мне прислали вызов в Москву, я приехала и начала учиться в Москве с моей мечтой попасть к профессору Ямпольскому – это был знаменитый педагог, о котором я знала с детства.

Поступила в консерваторию в 45-м году, до этого год еще училась в училище при консерватории. Пока училась 5 лет, работала одновременно в Театре Советской Армии, чтобы как-то выжить, потому что было голодно. Я жила в общежитии, где было 20 человек в комнате – голодно, холодно, есть хочется постоянно. Помню, покупала морковку и целый день ела одну морковь. Военные годы – это мучительные годы. Вспомнить про них страшно, когда ты раздета и холодно, и голодно.

В общежитии все ободрано, ходили кое-как одеты, деревянные башмаки тогда были распространены, мы ходили, трещали по тротуарам деревянными башмаками. Но была страсть к учению, это была такая неугасимая страсть добиться своего.

Жили трудно, голодно, но почему-то никто не сомневался, что будет Победа. Все знали, что будет Победа, и с этой мыслью жили. Висела у нас в общежитии карта, где мы флажками отмечали продвижение наших войск. Это было знаменитое общежитие на Трифоновке, все были дружны и верили, что скоро все будет хорошо. Об одежде никто и не думал, лишь бы быть более или менее сытым.

Вот когда я поступила в Театр Советской Армии, тогда наступило облегчение, дали карточки, можно было поесть в столовой. При мне ставили "Учителя танцев", тогда я помню, какой был Зельдин, как он пришел, что было – это был тоже праздник жизни - постановка "Учителя танцев". Вообще изумительный театр был, замечательный, там давным-давно "Укрощение строптивой" ставили. Вообще любой театр – это святыня, это особое государство, где праздник, где хорошо, это у меня такое ощущение.

Пока я оканчивала консерваторию, как раз объявили конкурс в Большой театр. Я пошла играть, и меня взяли. Проработала я в театре более 50 лет. Это были "золотые годы" в Большом театре, главным дирижером тогда был огромный талантище Мелик-Пашаев, певцы Пирогов, Михайлов, Нэлепп и другие знаменитости. Большой театр был для меня, и не только, как большой храм. Мы входили туда, и забывали все невзгоды, трудности – они были, хоть война и закончилась. Но работа и любовь к театру спасала от всех невзгод.

Потом были потрясающие события, одно из них - поездка театра в Милан. Это был первый выезд в такую страну, где традиционно все поют. Такое забыть невозможно! Гастроли всегда мы открывали исполнением Гимна. Играли стоя, хотя обычно все оркестровые произведения играются сидя. И стоя, можно сказать, плакали, наши слезы капали на скрипки. Весь зал тоже встал, и было общее воодушевление, почему то итальянцев это очень растрогало. Каждая ложа была в цветах, весь зал был украшен ими.

Принимали нас необычайно гостеприимно. Все служащие, капельдинеры были похожи на кардиналов, только мужчины, и у всех бляхи такие висели с обозначением его места. Полицейские около театра все были красавцы, они открывали машины с подъезжающими гостями. Хотя не холодно было, но все дамы были в мехах и в длинных платьях. Запрещалось войти в театр в коротком платье, мы хотели было немножко пройтись, но нам не разрешили – только в длинном платье, это было парадно. И такая приподнятая восторженная обстановка, и прием колоссальный, в такое время и играется, и поется соответственно. Такое было всеобщее какое-то воодушевление и ожидание наших спектаклей - русские оперы "Садко", "Борис Годунов", "Война и мир". Все прошло изумительно, и нашему певцу Петрову, исполнителю Бориса Годунова, дочь Шаляпина вручила кольцо своего отца. Вообще пребывание там – это такая красота!

Потом получилось так, что всех нас растащили по гостям. Угощали итальянскими обедами, и я была на таком роскошном обеде у итальянцев. Это очень интересно было посмотреть смену блюд, напитков, это количество еды, и всё с таким вкусом и красиво – изумительно. Там я увидела, на кровати стоял ослик, по-итальянски чуча или чучарелла. Я говорю – ой, какой хорошенький ослик! Мне сейчас же его сняли и подарили. Всю жизнь вожу его с собой, это мой счастливый талисман. Есть вообще в жизни какие-то точки отсчета. Миланские гастроли – одна из этих блестящих прекрасных точек. Мы гордились нашей страной, гордились Родиной, и что мы русские, и везем русскую музыку. Знали, что представляем великий Советский Союз, это в нас говорило всегда, и мы везде чувствовали себя посланцами нашей прекрасной страны.

Есть еще одна сторона в моей жизни – это участие в создании ансамбля скрипачей Большого театра, который просуществовал более 30 лет, пока не умер наш художественный руководитель замечательный Юлий Маркович Реентович. Вся страна готовилась к 20-му съезду. Мы послушали, как играют американцы "Вечное движение" Паганини – скрипачи, только скрипачи. Подумали – а что мы, хуже разве? Давайте и мы сделаем, мы тоже можем это сыграть. Реентович отобрал тех, кто может сыграть это трудное виртуозное произведение. Выучили, сыграли, дирижер был Рождественский, и получилось, что это был наш подарок 20-му съезду. Все дарили подарки кто какие мог, а наш ансамбль скрипачей подарил свой номер "Вечное движение" Паганини.

Так как получилось очень интересно, этот ансамбль жалко было бросать, и Юлий Маркович устроил так, что мы постоянно играли в Кремле. К приезду разных делегаций мы играли их национальные произведения, к чехам – Дворжака, к французам – Сен-Санса и т.д. Это так получилось здорово, что мы вылились в концертную единицу, которая существовала не отдельно, а в недрах театра. Мы все играли в оркестре, а в промежутках репетировали и иногда выезжали. Мы отдельно от театра много гастролировали и имели колоссальный успех. Почти никогда не заканчивался концерт без того, чтобы публика встала, хлопала – овации, цветы, и мы в этом жили. Были в Париже, это тоже событие – в Париж поехать, в Нью-Йорке были, мы даже играли, наш ансамбль скрипачей, в Карнеги-холл.

Очень благодарна нашим педагогам, которые на всю жизнь заложили в нас любовь к музыке и к профессии.


Поделиться