Люция Васильевна Коцан

Люция Васильевна Коцан

Моя девичья фамилия Кацура, 1934 г.р., станица Новоаннинская Волгоградской области.

Отец, окончив институт, стал работать в Москве, и наша семья переехала в Москву. Сорок первый год, я в детском саду на даче в Песках. Помню очень яркий, светлый теплый день, воспитательница нас собрала под березой и таким подавленным голосом стала нам говорить: - Дети, началась война, фашисты напали на нашу Родину. Мы - дети, для нас война – это непонятно что, как только она перестала говорить, мальчишки тут же оседлали палки, надели пальто, как у Чапаева, девочки повязали повязки и начали играть в войну. Я в этом не участвовала, потому что у меня была  своя жизнь – меня интересовало то, что ползало, прыгало и летало. И я возилась в траве под этой березой, мне очень интересно было. Стало скудновато с питанием, нас  воспитательница выводила в лес, научила собирать грибы, после чего я стала заядлым грибником, собирали щавель. Это все шло нам на еду. А потом родители стали разбирать детей.

Мне семь лет было, а братишке пять. Октябрь месяц, началась эвакуация. Мама с нами поехала в Адлер к своим родственникам. А бабушка, мы в Ростове расстались с ней, это папина мать Мария Антоновна Кацура, поехала к дочери в Карачаево-Черкесию. Ее дочь ее жила в станице Исправная, она была 2-м секретарем райкома партии, а муж был помощником начальника НКВД. Мы в Адлере  прожили год, в общем-то вполне благополучно, там отклики войны весьма были ограничены, мирно было – ни бомбежек, ничего. Но помню, как я, заигравшись, услышала невероятный из дома  плач, крик, оказывается, младший сын, который был летчиком-истребителем, Леня Данченко, он совсем молоденький был, погиб где-то в районе Сочи.

  В 42-м году в детский сад ходили мы,  воспитательница очень интересная была, молодая женщина. Потом она со своей подругой ушла на фронт, писала нам в письмах, что  стала зенитчицей. В 42-м году мама решила вернуться в Москву, потому что был момент, когда наши отбили Ростов-на-Дону, и пошли поезда. Но в Москву надо было иметь пропуск. В Адлере возможности такой не было, и  мама в надежде на то, что пропуск помогут получить родственники, махнула в Исправную. Когда мы туда приехали, так называемая Брандербургская дивизия  оторвала часть территории и перегородила от Большой земли  участок, Карачаево-Черкесию. Мы оказались в окружении.

 Срочно стали собирать партизанский отряд. Помню партизанский обоз, который двинулся в горы, в район карачаевских лесов, к Клухорскому перевалу. Командиром его стал Сережкин Александр Михайлович –  начальник НКВД. Мохиненко – комиссар и Анатолий Павлович Карпенко – начальник отряда, отвечал за разведку.                   

Там такой 2-ярусный поселок был, сейчас он называется Урупский, от названия реки Уруп. Вполне благоустроенный, с хорошими домами, пекарней. Но местные жители постепенно выехали, причем старались уезжать ночью, а беженцев все больше и больше прибывало. Собралось там очень много людей из Краснодарского края. Они создали свой партизанский отряд. Разместились в основном на площадке верхней гористой. Низ и верх соединяла очень крутая деревянная длиннющая лестница.  Можно было попасть еще со стороны дороги, которая шла снизу,  и вниз, и вверх. Но кто в основном в поселке был, пользовались этой лестницей.              

 Женщины, бабушка моя, к примеру, пекла партизанам хлеб, была связной. Дочь ее Александра Васильевна Кацура тоже временами связной была. И вообще женщины ходили после боя собирали раненых, хоронили погибших. Мы поселились в доме, который был поделен на 2 половины, на 2 семьи. Напротив нас жил местный человек по фамилии Левченко, которому партизаны доверяли. Он знал все схроны, и вот он-то и предал. Так же вот скрылся однажды ночью. В его половину вселились двое немолодых мужчины из Ленинграда, один из них был врач.

 И вот однажды утром рано бабушка, замесив тесто в пекарне, пришла позавтракать, чайку попить, значит. На окно она вешала ключ от этой пекарни на гвоздик. Попила чай, поднимается, протягивает руку за гвоздиком, смотрит в окно и говорит – что это там за люди бегают по огородам? Тетя моя Александра выскакивает на крыльцо и с изменившимся лицом, видимо, в каком-то шоке, начала бормотать – немцы…  ну самые настоящие немцы. А через некоторое время пришел в наш дом, открыл дверь офицер немецкий. Тут у меня был шок. Расставил ноги, сложил на груди руки, на руке перстень с мертвой головой, т.е. с черепом – это значит дивизия "Мертвая голова". (Эта дивизия СС выполняла карательные функции в оккупированных районах).  А мальчишки наши играли в верхней части поселка (родной братишка 6 лет и двоюродный - 4), и меня послали за ними. А он сказал, от чего у меня шок был,  на чистейшем русском языке:  - пять минут на сборы, и на лужайку… 

   Собрали нас на этой лужайке, перед нами невероятное количество полицаев, все направили на нас свое оружие, эти зрачки автоматов мне потом долго во сне снились. Приводят мальчика, спрашивают – чей сын? Из нашей толпы выходит женщина. - Это мой сын. Офицер спрашивает – где ваш муж? Она говорит – на фронте. – Я еще раз вас спрашиваю – где ваш муж? Она повторяет – на фронте. Мальчика держат, спрашивают – где твой папа? – В лес побежал. Этот офицер достает такую короткую плетку многожилистую и начинает бить женщину по лицу. В это время от нас выскакивают 2 девчонки, лет 11, 12, подходят к нему такие дрожащие, это, наверное, скорее всего погодки, я запомнила их красные кофточки, как они пуговички нервно туда-сюда перебирали.  И стали умолять – дяденька, не бейте маму, - повторяли они. Девчонок этих оттеснили, а женщину отвел

   А на краю обрыва лежал связанный человек и до такой степени перекрученный, что аж синий. И я помню, как женщины стали между собой переговариваться – Сашка, Сашка! Саша Безродный, как он тут оказался? Потом мне вот этот дядя Толя, Анатолий Павлович говорил - это был четверг, банный день. Левченко и выдал, что, значит, партизан можно будет захватить тепленькими. Партизаны выслали вперед Сашу Безродного, а там через ущелье был мост, такой длинный деревянный мост. И вот Саша только перешел этот мост, и его захватили, а партизаны отошли наверх, наблюдали в бинокль, что происходило. Потом дядя Толя много чего рассказывал.

  Нас погнали, а эту женщину с Сашей расстреляли. Мы шли, окруженные со всех сторон полицаями, их было много. Как-то немцы мне даже не столько запомнились, сколько полицаи, ведь зверствовали в основном они. Гнали нас  сначала в горах, деревья мощные, тень, очень много было воды. Мне пришлось в ботиночках  переходить ручьи, потому что разуваться часто надо было, а нас подгоняли все время. Когда ниже спустились, там уже были полноводные  реки, женщины их переходили, взявшись за руки. Девочки расстрелянной женщины шли со своей бабушкой. Так  вот в одной из рек бабушка эта утонула. Я помню, как  понесло ее от нас по течению, у нее белый узелок был в руках, она взмахивает им и кричит -  прощайте, детки, прощайте, детки! Деток этих потом с нами тоже не стало, расстреляли, видимо, они никого не щадили.

  Среди нас был врач из Ленинграда, он шел рядом со мной, как раз мы перешли   речку небольшую. И вдруг к нему подходит полицай, указывает на его ботинки и спрашивает – "скороходы"? Этот человек отвечает – да, "скороходы". "Скороходы" – это название обувной фабрики в Ленинграде, которая славилась своей качественной обувью.  – Скидавай давай! Я была потрясена – как это так? И взрослый человек не возражает, тут же сел  и снял ботинки. Он ему отдал свои какие-то доморощенные из сыромятной кожи такие  чувяки, ичиги, вроде, их называли. И только этот поднялся,  подходит второй – скидавай, все равно не пригодится! И вот этот человек в кровь сбил босые ноги, бабушка его вела какое-то время. А потом его расстреляли, оказывается, он был евреем.

   Первая ночь была в пещере, летучие мыши облепили нас страшным образом. Мама попросилась наружу, на склоне постелила свой платок, и вот мы на этом платке разместились и поспали. Поднимали нас – только забрезжил рассвет и гнали, пока не наступала полная темнота. В какой-то домишко нас загнали, причем там поместили только детей, взрослые были наружи. Среди нас была женщина с младенцем, откуда-то еще они ее выкопали, она была не из нашего поселка. Наша колонна то уменьшалась, то увеличивалась за счет новых прибывших пленников. Она всю ночь маялась с этим ребенком, младенец натужно кричал. И вот что удивительно: она мне запомнилась не только потому, что ребенок этот кричал, а то, что женщина эта все время  "кши, кши" ему говорила, не "тсши, тсши", а  "кши-кши". Расстреляли ее с этим младенцем, она с нами больше не шла, т.е. она вообще не шла с нами, может, она и жила в этом домишке. Женщины говорили, что она латышка,  жена какого-то коммуниста…

 Среди нас была Зина, партизанская разведчица – Зинаида Ивановна Мамчур, 24-летняя красавица, мама двоих девочек. Она в Исправной тоже была откуда-то приезжая. Отдала своих девочек в детский дом, там был эвакуированный детский дом.  Потом я пыталась найти этих девочек, списывалась – не нашла, тоже, наверное, расстреляли. Она была, видимо, в дозоре, и взрывной волной ее скинуло с дерева. Она упала с дерева, разбилась сильно и контузию получила. Зине пришлось идти, самое печальное, что потом узнали, что она партизанка-разведчица. И вот эта женщина шла, держа палку двумя руками и передвигая ноги. А так я все время последняя шла, и она шла все время позади, так скрипела зубами, ни слезинки, ни стона, никаких жалоб, она смерть призывала – скорей бы расстреляли. Мне становилось страшно, я убыстряла шаг, доходила до бабушки и все  время к  ней приставала – а что с нами делать будут? 

У меня остался в памяти рассказ по нашему  радио, тарелка эта черная, что в каком-то поселке, который немцы заняли, старика пытали, лили ему в ноздри кипяток. Бабушка была удивительным человеком, даже здесь, в таком состоянии, она была  всем примером – это стойкое спокойствие, такое человеческое достоинство было. Все себя пристойно вели, насколько можно было в данной ситуации, мы не были стадом баранов, а, в общем-то были людьми высокого порядка.

Наш Кировский партизанский отряд "За Родину" не пустил немцев в Клухорский перевал, он не дал возможность перейти в Закавказье, в Грузию. Перевал определенное время бывает прохожим, а потом его заваливает снегом. Так вот Леонтьевы отец и дочка, видимо, предпочли лучше замерзнуть (их нашли замерзшими на этом перевале), чем подвергнуться издевательствам, каким, например, подвергся командир партизанского отряда Сережкин. Его так  избивали,    над ним так издевались, свернули скулу набок и потом  уже в невероятном состоянии расстреляли. Что они хотели от него, что он мог уже сказать? Партизанский отряд по сути дела преданный, без оружия, без боеприпасов, без продуктов, которые были сданы немцам. Они погибали, тем более полицаи лучше знали леса, чем эта самая молодежь, которая там была в партизанском отряде.  Это в основном молодые девушки и женщины, которых я запомнила: Вера Филиппова, Мара Хмелецкая, Надя Груздова, Марфа Кулакова, Люся Леонтьева, Зина Мамчур и  Саша Безродный, которого я видела, он был учителем, 20-летний учитель молодой, который  лежал на краю ущелья, а потом был расстрелян.

А когда немцы уходили, они полицаев с собой не взяли, сказали: - Вы своих предали, а какая гарантия, что вы нас не предадите? Такой был разговор. И вот уже Карпенко Анатолий Павлович вместе с военными, вообще кто был в состоянии, уже  облавы устраивали на полицаев в лесах.

Ну, а мы шли еще долго-долго, были в какой-то станице. Потом в один момент немцы пропали. Наша семья осталась жива, нас перевезли  опять в станицу Исправную, а затем в Москву.


Поделиться


Фото