Людмила  Прокофьевна Болотнова  

Людмила  Прокофьевна Болотнова  

Родилась я в г. Ленинграде в 1926 году.

Папа был рабочим, мама рабочая и две сестрички были, одна из них умерла, осталась вот я.

Началась война, в 41-м году я закончила 7-й класс. И начались наши трудности ленинградские: холодно было, голодно, и особенно тяжелыми были месяцы ноябрь, декабрь, январь 41-42 года. В это время у меня уже умерла тетя, умерла дядина жена с ребенком, замерз на снегу папа, я уже не говорю про своих соседей…

Мы жили на 4 этаже, это высотные такие потолки, не было же воды, не было света и питания. Мы сожгли всю мебель, нужно было отапливаться, папа сделал буржуйку, и мы все жили в этой комнате одни. В общем, было очень тяжело, кроме хлеба мы ничего не имели.

В январе месяце в двадцатых числах нам с мамой дали, потому что папа жил на заводе, 250 г мяса, из них была шея и голова гуся.

Мама эти 250 г хлеба делила на 5 раз, было 100 г пшена, вместо сахара нам дали изюм. Потом мама потеряла где-то карточку, и вот ее сестра отдала свою нам половину. Было очень тяжело, она пошла к директору завода, попросила, чтобы взяли меня на работу.

И меня, 15-летнюю девочку, взяли на работу на завод №186. Когда шла я на работу,я не знала, чем буду заниматься, думала, что там какие-то печи. Оказалось, на заводе было ФЗУ, и нам пришлось убирать всех мертвых ФЗУшников. Был такой холод, такой мороз,  40-42 градуса. Нам дали листы фанерные, и мы, 15летние дети,  этих мертвых ребят вывозили на мороз.

Потом мы ломали дома на Каменноостровском проспекте, потому что заводу были нужны дрова. Привозили и пилили эти дрова. В основном, на заводе работали солдаты, а нам давали вот такие металлические куски, они были расчерчены, и мы должны были пилить до этой черты, а потом они уже обрабатывали сами.

Весной уже 42 года завод взял  себе какие-то участки, и мы там работали, выращивали турнепс. Оттуда привозили травы, так рады были, потому что из этой травы мы себе лепешки делали и солянку делали.

8 февраля нам сообщили, что мой папа замерз в куче снега. Мы все жили на заводе, транспорт не работал, ходить сил не было.

Мы жили на 4-м этаже, было очень тяжело подниматься носить воду, и мы переехали к маминой сестрой на набережную реки Карповки. Они жили на 1-м этаже - бабушка, тетя крестная моя и двое детей и мы с мамой.

И вот эта бабушка умирает, и как она перед смертью кричала: - Хочу хлеба, хочу хлеба!Я до сих пор не могу это забыть, как она кричала.

И стыдно признаться в этом, но мы были рады, что она умерла. Потому что это произошло в середине месяца, и мы могли пользоваться ее карточкой, потому что за карточкой нужно было каждому члену семьи приходить в домоуправление получать талоны на декаду.

Потом жизнь на заводе как-то налаживалась, и хлеба потом стали давать по 400 г, но настолько мы были голодные, что нам этого всего было очень мало.

Так я проработала всю войну. Была награждена медалью "За оборону Ленинграда". Вступила в комсомол там. И вот хочу сказать, что у нас были очень хорошие руководители, которые заставляли нас же в 44-м году пойти учиться, открыли школу рабочей молодежи…

Когда война закончилась, я пошла учиться в топографический техникум. Начальник цеха был Константин Константинович  Бурков, он умер в кресле в цехе, прямо в цехе умер. Маму направили на торфоразработки, и она пришла к начальнику цеха и говорит: - Я прошу, чтобы вы отпустили дочку, как же она тут останется? Он сказал: - Поезжайте, не беспокойтесь, она будет присмотрена.

Мы же жили тоже в казарме на заводе, мы же домой не ходили. И так вот мама уехала, осталась я. И вот начальник цеха, Константин Константинович Бурков даже умер в кресле. Работали мы с 8 утра до 8 вечера, это был рабочий день.

Кроме этого, могли нас ночью поднять разгружать пульмановские вагоны, это двухметровые бревна, мы должны были их выкатить из этого вагона, потом тащили по рельсам и грузить на полуторки, ну там уже шофер был, на полуторке, чтобы довезти на завод эти дрова.

Ужасное время, тяжелое время было - холодно, голодно, без света, без всего.  Но все равно мы стойко держались. Не ныли, не плакали, надеялись на Победу, что мы поможем своим  детским трудом. Даже не знаю, как мы могли все это вынести.

Помню, какие-то мешки мы таскали, нам на спину клали, мешки эти таскали. Когда ломали дома, дрова привозили и пилили их, я сейчас не представляю, как бы это могла сделать вот сейчас, взрослый человек, а вот такие 15-летние дети, ведь вот мне только в сентябре исполнилось 15 лет. Это ужасный период был 41-42-й год.

Дядина жена к ноябрьским праздникам уже не могла сидеть, ведь мы сидели на подушках.

Моя мама 39-летняя женщина весила 32 кг – это был мешок с костями…

Во время войны моя мама работала на торфоразработках. Там они тоже жили в холодных бараках, как она говорила, тоже люди там умирали у них на ходу. Но мама вот как-то выжила, в 39 лет она весила 32 килограмма, это был мешок с костями.

Знаете, из чего состоял наш кусочек блокадного хлеба: лузга – очистки семечек, кора дерева, отруби ржаные, мучная пыль, овсяная мука, а вместо дрожжей гидроцеллюлоза, это, говорят из этих, из хвойных елочек получали эти, вот состоял хлеб.

Его есть нельзя было, он прилипал к деснам, вот мы его подсушивали, кидали в воду, тогда он был СЪЕДОБНЕЕ??.

Мы не мылись, бани не работали. Вшей, конечно, было полно, но мама ставила утюг и шпарила швы.

А некоторые вот такие неприспособленные люди были, ну, видимо, все люди разные, Баба Оля (моя тетя) умерла, мне родные рассказали: они закрутили ее в простынь, положили на саночки, повезли, а сил не было, бросили. На улицах валялись эти покойники везде. У нас во дворе было 8 человек покойников лежало.

К ноябрьским праздникам появились такие листовки, что "Доедайте сою и бобы и заготавливайте гробы". В общем, очень страшно было, и люди действительно уже начали очень и очень сильно худеть и умирать. Началась голодовка настоящая, а уже декабрь и январь 42 года – это было ужасно.Не знаю, насколько это верно, наши говорят – 900 тысяч, а вот у меня есть книга английского писателя, где говорится, что 1млн 300 человек погибло от голода в Ленинграде. 

Весной, неудобно даже сказать, туалеты не работали, все из горшка выбрасывали все на улицу, в форточку.

Было такое постановление, что нужно город вычистить. И вот я вспоминаю, мы стоим на большом проспекте вот на Петроградской, нам дали лом, я не знаю, какой толщины лед, потому что бомба попала в дом, вода растеклась, и вот мы тюкали вот эти куски, чтобы все очистить, вычистить город. Как у нас хватило сил?  

А дома, конечно, какая-то баночка, там масло и фитилек из марлечки, темнота. Окна выбиты, фанерой забиты, так что ужасно, на окнах, конечно, там одеяла висели. Обуви никакой не было, мама из этих вот одеял шила какие-то как валенки на галоши. Ужасное время было,  даже сейчас я это не могу представить, как люди всё это выдержали – без света, без отопления, без еды, и еще люди трудились,  и трудились очень хорошо.

  Восстанавливали парки, вот у меня еще есть фотография, где мы стоим с лопатами четыре девчонки после воскресника. Кроме этого, после работы мы еще должны были идти восстанавливать город. Подъем такой большой у людей был.

 

 

 

  

 


Поделиться