Светлана Владимировна Вдовина

Светлана Владимировна Вдовина

Я  родилась 23 декабря 1930 года в городе Днепропетровске. Нас, детей, было двое, я и старшая сестра.

Папа был деканом  Металлургического института, потом Политехнического института. Мама не работала, воспитывала нас.

Нам дали комнату в трёхэтажном здании, где жили семьи студенческие. В одной большой комнате жили мама, папа, я, старшая сестра и мамина сестра с мужем и их сын Геня – мой ровесник. Жили очень дружно. Только Генька меня почему-то кусал, а я плакала и говорила: « Геня, я больше не буду».

Такой у меня характер такой. Я почему-то всегда себя считаю себя виноватой, до сих пор.

 

 

Когда война началась, а весь институт был «на картошке», папу сразу с «картошки» забрали на фронт. И получается, мы остались: мама с двумя детьми. Институт не смог вывезти своих работников и их семьи. Мы оказались в оккупации.

Ну, я была такая девочка очень бедовая, я почему-то абсолютно не боялась немцев. Напротив нашего дома был Металлургический институт. И мы с ней однажды смотрим, оттуда немцы все вышли, их куда-то отправили, мы с ней за ручку, и пошли смотреть, как они живут.

Смотрим- там мотоцикл стоит, и там "каратели", у них на одежде черепа, Когда они куда-то ушли, мы с Адкой сели на этот мотоцикл, играли, будто едем. Не боялась ничего.

Потом подружились мы с шофёром Тони, такой хороший парень был, нас катал.

Как-то однажды он куда-то всех этих генералов должен был везти, они сели в машину, а я побежала к нему: «Тони, я тоже хочу!», - в залезла на ручки к этим генералам, они ничего так, - «киндер, киндер», взяли меня с собой, сели. Приехали в центр города, я выхожу, смотрю - на меня что-то люди вокруг так зло смотрят. А почему, я не понимала абсолютно, вот такая была наивная, глупая девочка.

Мне очень легко давались языки. Я так быстро выучила немецкий язык, так с ними шпарила по-немецки здорово, что меня наверно, за свою принимали.

 

 

Потом дом наш разбомбили. У старшей сестры подходил возраст, тогда в Германию забирали уже, всё моложе и моложе брали, и нам пришлось срочно убегать оттуда.

Мама всё продала, купила лошаденку, бричку, туда – перину, нас, да еще собачку с собой захватили – фокстерьера Джека, и мы поехали к бабушке – на рудник в Криворожье. Вот, а оттуда решили поехать в Одессу, так как мама у меня – молдаванка, а кто-то сказал, что в Одессе – румыны и они не трогают никого, в Германию не отправляют.

Приехали в Одессу, дали нам адрес. Уже было Рождество, зима, холодно. Приехали, там море шумит, мы на окраине остановились, мама побежала по адресу, а там сказали, - нет, вы нам не нужны.

И вот стоим мы на окраине Одессы, и, вдруг, выходит старичок, видит, мама с двумя детьми: «Милые, уже вечер, что ж вы здесь стоите! да пошли к нам, Господи!»

Его семья нас приняла, нас помыли, конечно, вшей было много. В этом доме мы дожили до весны. А весной кто-то там дал маме адрес, и нас пустила женщина у неё жить на Пересыпи. Там мы и жили до того, как наши освободили Одессу.

Помню, я подкармливала партизан. Мне соседи пошили такую огромную муфту, и мне туда питание давали, и я шла к тёте, как будто бы проведать в соседний двор, приходила. Там стояла кровать, а под кроватью люк в катакомбы был завален картошкой. Если немца нет, быстренько картошку разгребали, открывали люк, и я туда бросала питание. Я маленькая и худенькая была, 12 лет, жалела их.

 

Когда наши пришли в Одессу, у нас была комната, где все боялись, говоришь: «не выходите», - немцы говорят, -«выходите», - вот, якобы наши пришли, вот, люди выходят, а они потом их расстреливают…

Всех предупредили, и мы в одной комнате все столпились, соседи, потому, что оттуда был выход – можно было во двор, можно было через забор в соседний двор убежать, в случае чего. И вот, сидим, а одна  женщина гадала и маме говорит: «Встречай своего сегодня». Мама говорит: «Да перестань, нашла время шутки шутить!»

Я, конечно, тут же с собачкой, когда уже, уже кричат, уже сын освободился хозяйки, кричит: «Мама, уже наши пришли!»

Ну, я же обязательно должна была пойти посмотреть, что и как. Смотрю, там немцы убитые лежат. Пошла на центральную улицу Пересыпи. А наш пес Джек, его еще называли «истеричный Джек», он ещё только издали идёшь, он уже узнает и встречает, до истерик

Едут машины. И, вдруг, мой Джек – истерика с ним, что такое, лает, кидается на машину. Смотрю – папа! Не могу до сих пор вспоминать об этом, папа!..

Я маме его привожу: "Вот папа, смотри, гадалка правильно сказала!"

Ну, конечно, тут же оставил свой аттестат, на всё, чтоб мы могли это, вот. А пока мы жили, вот, ну, тут же наша соседка эта говорит, - всё, сын уже пришёл, освобождай, - ну, тут другая соседка говорит, - давай, - говорит, - туда – к своему брату.

И вот он нас принял, этот брат, большую комнату нам отдал – самую лучшую, дедушка и бабушка жили, самую лучшую комнату нам отдали.

Потом, конечно, мы на другую квартиру переехали. Соседка – к своему брату. Отдал нам самую большую комнату, и вот если нет у нас денег уже, и тоже– маме под подушку деньги кладёт, и ложится старичок спать в другой комнате. Мама пришла стелить постель, смотрит, а там деньги

- Калинич, Георгий Калинич, ну зачем это?

- Лерка, выгоню! Выгоню!

Вот такие были люди, такие у меня остались такие впечатления об одесситах, о таких замечательных людях.

Ну, а потом папа демобилизовался, но так как он у меня наполовину поляк, а сестра у него тоже полька, она во Львове жила, и она говорит: «Ты знаешь, уезжают поляки все изо Львова в Польшу. У тебя квартиру разбомбили, дом ваш, куда же вы поедете? Оставайся во Львове. Они по дешёвке продают квартиры со всем, с посудой, с мебелью».

Мой папа продаёт то, что привез, трофеи, покупаем квартиру шикарную: одна комната была 36 кв. м, другая – 50 с лишним, это был – Лувр! Полы были, как в Лувре – паркетные, в жизни таких не видели! В дом вошла, Боже мой, дорожка, ой, ваза с цветами, двери такие все лакированные, инкрустированные все, как в ска

 

Когда война закончилась, мне пришлось пойти в пятый класс, потому, что я уже была большая. Единственная пятёрка была по немецкому языку, по другим троечки еле вытягивала, а по немецкому языку у меня были пятёрки.

Сестра у меня уже училась на актрису, актрисой была и тетя. Я тоже поступила тогда в театральное училище – студию при театре имени Заньковецкой, закончила ее, сестра уже уехала, она вышла замуж, родила ребёнка, и ее направили в Нальчик, она уехала и, конечно, маму забрала. Ну, что, поехала я тоже в Нальчик, и там устроилась в филармонию. А потом сестра с мамой уехали в Уральск – такой город в Казахстане, уехали туда работать в театр, и, конечно, я с ними поехала тоже. Там я встретились с Вячеславом Григорьевичем Вдовиным, своим будущим мужем, мы с ним в одном спектакле играли влюбленных. Это был украинский спектакль «Весёлка»

Мы вместе уже 58 лет.

 

2015 г. Москва.

 

 


Поделиться


Фото