Валентина Яковлевна Шумилина

Валентина Яковлевна Шумилина

Я родилась в 1940 году 10 марта в маленьком городке Дзержинске. Там был крупный завод, и население прирастало за счет окрестных сел. А когда началась война, этот завод был полностью перепрофилирован на оборонное производство. Завод был исключительно военный, и малейшая искра могла взорвать весь город. Родители уходили на работу как на передовую, нас  троих сестер (я самая младшая) оставляли одних. Отец был заядлый курильщик, и он изощрялся, чтобы самокрутку спрятать, в подкладку шапки прятал, ни разу не попался, между прочим.

Нам выдавали небольшую пайку черного хлеба на человека, мы съедали все враз, хотя надо было на весь день это беречь. Этот кусочек и поцелуешь, и лизнешь, но не хватало духу, чтобы его сберечь на весь день. Так мы съедали и отцову пайку, он приходил с работы голодный, уставший, а его пайки нет. Что же вы, чертенята, сделали? – Папка, а  мы по крошечке, по крошечке, незаметно и съели. Ну, он затянется своей самокруткой и ляжет спать. На работе стали замечать, что он начал пухнуть с голода. Дали ему отпуск и отправили в деревню, где у него были сестры. Провожать отца на вокзал поехали я и мама. Всюду народ, как муравейник встревоженный. Куда-то все люди передвигаются, едут, кассы были закрыты, билетов не давали, и мы так и не посадили его. А на дорогу мама припасла ему кусочек черного хлеба. Мы сели в сторонку и разделили на троих. Люди мимо пробегали, увидели дележку, спрашивают: - Продаете, сколько стоит? Вот так.

Опять вспоминаю дороги, дороги, куда-то мы с мамой едем, по-моему, она ехала в свою родную деревню. Ехали на попутке, много народу, высадили нас в деревне Мурашкино, а до Смагино было еще очень далеко, там мамин отчий дом. И, помню, темно, мы идем то лесом, то полем, то деревнями какими-то, я устала, мне страшно, но я не хнычу. И по селу мы идем, засветло уже, и мама от двора к двору ходит и просит милостыню, из одного дома вынесли ржаную лепешку, из другого картошину с огурцом. Тут же на бревнах сидя, я это все съела. А потом нас застиг вечер, темнота, надо было где-то преклонить голову, нам указали на один домик, что там всех пускают, идите туда. И нас действительно радушно приняла дряхлая, сгорбленная старушка, но бодренькая. Она нас приняла ласково, накормила, на стол поставила горшочек с рассыпчатой картошкой, побежала в огород, принесла с грядки огурчиков свежих. Мы поели, и она поведала свою историю: что сыночка ее уже нет, погиб на фронте, в память о нем пускает всех страждущих на ночлег…

Наутро мама встала еще раньше старушки, в благодарность наколола ей дров, целую кадку натаскала воды. Когда бабушка встала, увидела, всплеснула руками: - Боже мой, каких ночевальщиков Господь послал. Милая моя, век буду за тебя Богу молиться! Просила нас остаться позавтракать, но мы пошли на перекресток в ожидании попутки. Атам уже было много народа. И вскоре бежит из-за поворота наша бабушка, на фанерной доске, как на подносе, несла горячую картошку, хлеб свежеиспеченный и огурчики. Спешит, семенит, а люди говорят: - Хорошо иметь родственничков-то! И так вот мы эту бабушку помним всю жизнь. Вот как далеко простирается доброта человеческая.

На заводе делали снаряды для фронта. И мама, и папа там работали, пропадали целыми днями, мы были одни, 3 сестры. Ну а когда папа все-таки уехал в деревню, спасаясь от голода, мама через некоторое время решила проведать, как он там, жив ли, но меня как самую маленькую взяла с собой, оставила меня у своей мамы, а папа был в соседней деревне, и уехала проведать папу. Я оставалась с бабушкой, своей милой бабушкой – какие теплые, светлые воспоминания у меня о ней. Я все время сидела на печи и днем и ночью, потому что мне выйти было не в чем. Бабушка Авдотья Павловна, была слепая, она только видела очертания, но тропы свои знала с детства, ходила смело, и вообще она была очень оптимистична. У нее два сына было, мы их звали – Костенька и Шуронька, оба воевали. Один вернулся контуженый, а о Костеньке только было извещение, что без вести пропал. Она все время верила, надеялась, я ее спрашивала – бабонька… почему у тебя глаза такие? Она говорит – я очень много плакала. Вот, ну и вечерами мы с ней сидели в избе, в передних окнах была такая широкая крестьянская лавка цвета желтого. Мы с ней сидели, а через улицу была река Пьяна, за Пьяной – луга, и лису видела там. А весной, когда вздымалась эта река, льдины громоздились, я все это наблюдала в окошко. И она меня учила молитву "Богородицу"…

Эта молитва "Богородица" мне осталась как наследство ее доброты, ее любви, и я ее помню до сих пор. А потом она запускала мне руку в голову и так вот гладила меня по голове, и умиротворяла так, и мы засыпали. Напротив бабушкиного дома на крутизне реки Пьяны стояла полуразрушенная церковь. Вся ее красота сохранилась, но внутри все было разворочено, красные кирпичи, как тело растерзанное было. Я хоть и была мала, а понимала и сочувствовала этой церкви. А потом я уходила в так называемые зады, где были огороды, огороды, межой только разделенные. Я уходила далеко и когда поворачивалась назад, я уже дома не видела, он сливался со всеми остальными. И я смотрела купол этой церкви, над ней вьющиеся птицы, и у меня такое умиление было на душе, хоть я и не понимала, что со мной, я плачу и не понимаю, почему это со мной. До сих пор у меня осталась щемящая боль об этом селе, об этом укладе деревенском.

Моя тетя, младшая сестра моей мамы, жила километрах в 15 от бабушки, и бабушка иногда навещала ее. Но поезд не останавливался на этой станции "Пьянский перевоз", и бабушка спрыгивала на ходу в этом месте. Вот такая моя бабушка была бедовая, у нее по каждому поводу были прибаутки, шутки, которые я мало помню. Жаль, что я тогда не понимала, не записывала. Ну вот, например, накрывает она скудную снедь свою на стол: - О, хо-хо, хо-хо, хлеб да вода – бурлацкая еда. Она когда-то до революции была в Нижнем Новгороде нянькой у господ, и ее барыня заставляла петь детям колыбельные,  и эти колыбельные потом певала она и нам, внучатам. Несколько слов только помню: "Раз попалась птичка – стой, не уйдешь из сети, не расстанемся с тобой  ни за что на свете. Ах, зачем-зачем я вам, миленькие дети, отпустите вы меня, развяжите сети"...

Жила у бабушки я некоторое время, а потом приехала за мной тетя моя любимая. Она уже вышла замуж, у них  был медовый месяц. Муж ее дядя Костя Голубушкин, он меня так же любил, как и бабушка, и тетя…

Сорок пятый год, помню, как в деревню возвращались с фронта воины – рев бабий был по всей деревне. Выли женщины: кто выл от радости, а кто от того, что не дождалась, не оправдались их надежды. Вдруг в сумерки к нам стучатся девочки какие-то. – Тут, - говорят, - солдат пришел, разыскивает Голубушкиных. Заходит этот Шуронька, второй мой дядя. Воевали Костенька и Шуронька, Костенька так и не вернулся, погиб, 25 года рождения, а этот 24-го. Вернулся Шуронька. Валя, моя тетка, обхватила его за шею и, раскачиваясь, завыла, завыла, потому что Костеньки-то нет. А потом они решили на другой день ехать в Смагино к маме своей, бабушке моей, а меня не взяли. Но потом рассказывали: когда дядя Костя привел Шуроньку в избу, решили над ней подшутить. И говорят – мам, тут вот солдатик просится ночевать. Она говорит – да куда я его положу-то? Она ж не видит, - куда ж мы его положим? А дядя Костя говорит – не барин, куда положим, туда и ляжет. Бабушка насторожилась, что это так он нехорошо отзывается о человеке. А он и говорит: - Мама, неужто ты меня не узнаешь? А она кричит: - Который, который?!  Она ж не видит. Он ее снял на руках с печки, она только кричит – который, который?! Вот такие вот были трогательные эпизоды.

Ну а потом, дело приближалось к моей учебе,  7 лет мне подходило. И сидим мы с тетушкой своей на улице на лавочке, обнявшись, закат такой  пылал красивый. Она говорит: - Вот в ту сторонушку ты скоро от меня уедешь. И скоро меня отправили. После деревенских милых пейзажей я попала в Дзержинск – серые, стандартной коробки домов, трубы заводов, пыль, грязь, все так удручающе. Мне это так не понравилось, тосковала я долго по моей милой деревне, по бабушке, по тетушке моей родной. Но пошла в школу вовремя, портфеля у меня не было, из-под противогаза сумка была, в ней там тетрадка, букварь, ручка, торчащая перышком наружу, и кусочек хлебушка на весь день. В школе в классе нас было больше 40 человек, половина почти были  детдомовцы. Не те, у которые лишенные родительских прав родители, а  все павшие: кто от голода умер, кто на войне пал. И дети были детдомовские в отличие от нас, домашних, хорошо одетые, на них были красные валеночки, чему я очень завидовала. А мне все доставались обноски. У меня были валенки растоптанные, расплющенные, с обмахрившимися голенищами. Галош не было, а были такие бурные весны, так все разливалось, и я в этих валенках без галош пыталась где-то обойти лужи и пройти по кочкам. Но все было бесполезно, валенки разбухали у меня, в школу прихожу, и каждый след оставлял лужу. Уборщица тетя Маша за мной ходила со шваброй и ругала меня, что я оставляю лужи.

 

Война предопределила жизнь всего нашего поколения. Не будь этого глобального бедствия, наша судьба могла бы сложиться по-другому. Но мы, пережив все это, не стали плохими людьми, мы сострадательные, скромные, и всегда готовы помочь, поддержать. 


Поделиться


Фото