Татьяна Николаевна Лезгинцева

Татьяна Николаевна Лезгинцева

Ростова война коснулась сильно, у нас оккупация была два раза,  и  фронт,  соответственно,  прошел  четыре  раза. Первый раз это было  в  1941 году. Что меня очень поразило – какой-то солдат, именно не офицерского чина, до праздников, было это где-то 2- 3 ноября, сказал, что Ростов будет сдан  22  ноября. И точно, 22  ноября Ростов был сдан – всего на неделю. Боев практически не было.

Я жила в хорошем трехэтажном доме, он был самым большим, не считая  какого-то  офисного, и в нашем доме поселились немцы - эсэсовцы.  Они заняли все верхние  этажи, а жители были на первом. Двор был  типа  колодца, и они поставили во дворе свои машины. Некоторые  взрослые,  я  уже  повторяю  с  их  слов, говорили, что на том топливе, которым заправлялись их машины, далеко они не уйдут. Машины тарахтели всю ночь, потому что  топливо было такое, что  если  выключить  мотор, наутро невозможно было   бы  их  завести.

Немножко  общались. Кстати, один – бывший член партии, донес на соседа,   что тот  (а он работал на винном заводе)  показал немцам, где винный завод. И между  первым  и вторым  приходами  немцев  его посадили, правда, потом выпустили. И такие вещи были. У нас на первом этаже во время первых немцев  был  как  бы  игорный дом. И все  жильцы  от  нечего  делать собирались – кто в лото, кто в домино.

В одном подвале были погреба, где жители держали картошку и всякую снедь, хорошо, что  хоть  какие-то  запасы  были, а  второй подвал  был  пустой, мы его переоборудовали под бомбоубежище. Но его очень быстро забрал ДОСААФ и там устроили склад  противовоздушной, противохимической обороны. Были пакетики  с керосином, бинты. Тюбики с керосином пошли потом на керосинки, зажигалки для освещения. В наш дом после начала войны попал  пожилой  хирург   Викторович, и через  дом  прошли все раненые, так что эти бинты тоже пригодились.  Его  жена  была  еврейка,  и,  вроде, ее  не должны были  тронуть, поскольку она была замужем за православным. Но потом нашлись соседи, которые донесли, и ее расстреляли. Вот такая была благодарность за спасение раненых, происходили такие страшные вещи.

Почему-то после первых немцев  начался  антисемитизм. Я в эту полосу тоже попала, потому  что была  темненькая. Кто-то сказал:  если папа армянин,  а  мама  русская, значит, ты - еврейка. Немцы  в  этом  как-то разбирались  лучше. Кстати, в нашем классе была совершенно  беленькая  еврейка, она откуда-то  из  эвакуации, родственница тех, которые жили у нас.  Первые немцы ушли через неделю, боев, которые шли бы на улице, не было. А летом 42-го года начались сильные  бомбежки. Мы жили недалеко от хлебозавода  и  железнодорожного  вокзала, наиболее обстреливаемых. Было  довольно  страшно, я даже видела, как шел по улице человек без головы. Голову снесло, а ноги еще шли по инерции.

Я не пряталась в бомбоубежище, просто, если бы какое-то прямое попадание, а так могло и завалить. Один  раз  только  мы  зашли  в  бомбоубежище -  упала  бомба, разорвалась труба, и началась  паника. Там  только  вшей  нахватались, потом  пришлось обстригать  волосы. Папа с мамой уходят на работу, а мы не знаем, придут  они  или  не придут. И они также  не знают:  придут они -  будет  дом  цел  или  нет. У нас этот дом-колодец был в прямом смысле колодцем. Во дворе из водосточных труб стекало в колодец. Под  домом был большой водоем с дождевой водой. Кстати, когда идет стрельба, дожди идут довольно часто, и они в какой-то мере гасили пожары.  И благодаря тому, что  колодец был у нас во дворе, мы погасили  все  вокруг, в  нашем  квартале  не  сгорел ни один дом. Ведра  передавали  по цепочке,  у меня до сих пор шейные мышцы вздутые, а тогда были такие  вздутые, как  у  тяжелоатлета.

Уличных  боев  у  нас  не  было, иногда  летели  бомбы, выбивало  кое-где  окна, деревянные  щепки  валялись. Без всяких субботников  и  прочего  все  убрали сами. Мой отец  в  38-м  году  был репрессирован, а  в 40-м году  вышел, подпал под Пакт  Молотова – Риббентропа.  Он был  очень  известным адвокатом. Можно было написать:  Ростов-на-Дону, Лезгинцеву, и письмо бы дошло.

Когда его выпустили, ему запретили писать,  что  он  был  репрессирован, два  года  у  него пропало в жизни, и все. Но весь Ростов об этом знал. Там его бросили, как гнилую интеллигенцию,  к  уголовникам. А  те  нашли для себя бесплатного адвоката. Из-за  того, что отец был репрессирован, и все  об этом знали, ему предложили быть полицаем. Это был  бы  кошмар. Отец тут же написал табличку «Адвокат Лезгинцев принимает  по гражданским делам»  и сказал, что он уже работает.  Таким  образом   открестился от полицаев.

Я ко времени оккупации окончила 5 классов. А  при немцах школа работала только до      4-го  класса. Были  курсы  немецкого  языка,  и  мы с подругой  пошли на эти курсы,  хотя немецкий  немножко  знали, потому  что  родители решили,  что  в  интеллигентной  семье  нужно  хоть  какой-то  язык  знать. Преподаватель была  русская,  Елизавета Дмитриевна, а  муж  у  нее  был  немец, она  немецкий  знала  хорошо, играла  с  нами  в  лото, домино, все  по-немецки, рассказывала сказки. То есть мы что-то знали.

Когда пришли немцы, объявили комендантский час. В 7 часов вечера. Это еще светлое время, а у кого нет  часов -  трудно  ориентироваться.  А потом оказалось, что это берлинское время, а по ростовскому это было 9 часов. Т.е. когда темнеет, и при полном отсутствии освещения на улице делать нечего. Я знала, сколько шагов  от  дома  до  угла  квартала, сколько ступенек на лестнице. Начали спрашивать у немцев, который час, и немец нам посоветовал как можно больше разговаривать с ними, чтобы лучше знать язык. Мы этим пользовались.

С подругой каждый день ходили собирать дрова, поскольку знали язык, на территории  лагеря  военнопленных, спрашивая, можно ли здесь собирать дрова. Кстати, наши,  когда  уходили, как  будто  не  собирались  возвращаться, взорвали  все  мосты. И за  полгода, что были немцы, один  мост  восстанавливали  наши  пленные. Мы им приносили какие-то  передачи, иногда  нам  даже  давали  деньги, и мы приносили папиросы.

Как-то  мы  пошли по  взорванному  мосту.  Офицер, который  нам  встретился, разрешил, а  солдат  потом  начал  орать  на  нас, выстрелил  между  нами  и  дал  по  оплеухе. А когда  мы рассказали  об  этом  офицеру, оплеухи получил он. У некоторых из  них  были дети, и поэтому они  с  детьми  с  удовольствием  разговаривали.

Зима  оказалась  страшно  снежной, такие  бывают  крайне  редко. У  немцев, которые дежурили,  были какие-то  лапти  необыкновенные, которые одевались  на  сапоги, в полметра или больше длиной, подошва сантиметров 10. Наши вошли, когда Дон был совершенно  промерзший,   танки  там  могли  пройти,  боев  в  Ростове  не  было никаких. Мы в  этот  день, 14 февраля, прошли через  Дон, нашли какой-то полуобгоревший амбар и  обнаружили там   зерно.  Сгоревшее  было как кофе, а  полусгоревшее пошло на лепешки. Наши  уходили  без  погон, а пришли  с  погонами. Мы даже  не  поняли,  кто это такие.

Кстати,  доносы  были  и  тут, на  какую-то  девушку показали,   что  она  была  с  немцами. С  немцами  она  могла  быть  и  не  по  доброй воле, но ее наши расстреляли, и все. Так  что  стреляли  не  только  немцы. Кто  был  на оккупированной территории, расправ боялись сильно.  Мы с подружкой очень хорошо  учились  в  школе, нам  даже  подсовывали  второгодников  на  исправление. Записались  в  одну  школу, которая  открылась, потом -  в  другую, дисциплины  никакой  не  было, документов  не  спрашивали.  Ходили  в  понедельник  в  одну школу, во  вторник – в другую. И выбрали школу себе.  Сейчас на этой школе висит мемориальная доска – «В этой школе учился Солженицын». Учительница  физики  прочитала  такую  лекцию, что  я, окончив физико-математический факультет, могу  сравнить  ее  с   Аксельбергом, его  лекциями, а ведь  он  - родоначальник  нашей  кибернетики. Вот  такие  были  учителя.  Правда,  некоторых потом убрали, потому  что  оказались  на  оккупированной  территории.



Поделиться


Фото