Маргарита Тихоновна Лосевская

Маргарита Тихоновна Лосевская

 

Посвящается моей любимой маме Лосевской Анне Васильевне, со дня рождения  которой в  июле 2015 года

                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                         исполнилось 100 лет, моей  милой  бабушке и дорогому дедушке

Стефаниде Ивановне и Василию Васильевичу Пикарычевым.

 

 

                                                                             «Не промотала я  наследство, не потеряла средь камней,

                                                                              Моё веснушчатое детство живёт во мне».

                                                                                                                                        Автор

 

                                                                            «О  милых спутниках, которые нам свет,

                                                                           Своим присутствием животворили,

                                                                           Не говори с тоской: «их нет».

                                                                           А с благодарностию – «были».

                                                                                                       В.А. Жуковский».

 

                                             Моя мама о начале войны.

В 1940 – 41 годах твой отец, кадровый военный, работал в Ковровском Осовиахиме и по совместительству – физруком в школе №7. У нас была квартирка в школьной пристройке, комната с кухней. В ней – водопровод и плита. Для отопления – во  дворе запасы древесного угля.

21 июня 41-го года в школе состоялся выпускной вечер. Отец, одетый в  новенькую военную форму, сопровождал учеников в их прогулках по ночному городу. Вернулся утром с пышной веткой сирени. Уставший, после бессонной ночи, лёг спать. Я пошла пешком на Первомайский рынок, расположенный в противоположной части города. Автобусы тогда не ходили. Купила лейку, вермишель, что-то ещё и прекрасное ядровое мыло, белое с синими прожилками. Такое качественное хозяйственное мыло выпускали только до войны. Позднее я его нигде не встречала.

С рынка возвращалась по улице Абельмана и обратила внимание, что на всех магазинах появились плакаты из красной ткани. На них белыми буквами написано: «Родина – Мать зовёт»! Ниже – портрет женщины в окружении штыков. Левая её рука поднята вверх, а в правой – текст с заголовком :»Военная присяга». Другие лозунги гласили :» Враг будет разбит!  Победа будет за нами!» По радио в этот день никаких чрезвычайных сообщений не было. Но стало понятно, что началась война. По пути я встречала людей, стоящих кучками и обсуждающих начало войны. Однако все были спокойны. Нигде, никаких признаков паники. Недалеко от нашей школы стояли трое мужчин и громко разговаривали. Один сказал: Этим фрицам наши дадут! Куда они полезли»! Другой уверенно заявил: «Больше трёх месяцев война не продлится. Мы их размажем»!

Отец тоже был спокоен и уверен в скорой победе.

Дня через два в школу пригнали мужчин и парней. Здесь они снимали гражданскую одежду и надевали военную форму: гимнастёрки, галифе, сапоги или ботинки. Получали винтовки. У меня во дворе на верёвке сушилось бельё. Я увидела, что солдаты снимают мои тряпки, чистят ими винтовки и бросают на землю. Я собрала всё это, простирала, но повесила не на улице, а в кухне. Новобранцы ночевали в классах школы, потом их куда-то отправляли и появлялись новые партии.

18 июля  этого года твоего отца призвали в Армию. Перед отъездом в свою часть он несколько дней копал в школьном саду траншею – укрытие, где я с детьми могла бы прятаться при авиа-налётах. Мы провожали отца с тобой, твоим братиком Валюськой, с мамой, папанькой. Все плакали. Я думала, что больше его никогда не увижу. Его эшелон отправился в сторону Горького. После этого я вернулась к маме, в Осипово. Тебе было два с половиной, а Валюське – полтора годика. Я нуждалась в помощи близких.

                                                    Тётя Катя о начале войны.

 Я работала на заводе имени Киркижа. С утра 22 июня никаких важных известий по радио не было, а в обеденный перерыв объявили, что началась война. Меня затрясло, как в лихорадке. В голове, словно молотком, стучало: «Что с нами будет?! Что с нами будет?!» Начальник цеха объявил: «Идёт всеобщая мобилизация. На сегодня работа приостанавливается. Всех отпускаю по домам. Надо собрать, проводить своих близких на фронт». Поезда тогда не ходили. Пошла пешком домой, в Осипово. На подходе к сельсовету услышала плач, крики, причитания. У сельсовета – толпа: мужчины, женщины, дети. Стоят телеги, запряжённые лошадьми. На них – тесными кучками – новобранцы. Бабы, дети воют. Некоторые, рыдая, катаются по земле. Другие бросаются к отъезжающим, виснут на них. Слёзы, истерика, крики. Мне стало жутко. К счастью, ни  папаньку, ни братьев не призывали. Папанька был пожилым, а братья – моложе призывного возраста.

                                               Рождение, крещение, сострадание

Родилась я в городе  Коврове. Крестили меня в церкви Иоанна-Воина. По воспоминаниям мамы в это время я «была толстенькая, как кубышка, живая, как веретено». Во время крещения ухватилась за крест, которым осенял священник, и держала его так крепко, что крест с трудом вызволили из моих рук. Сказал священник ласково, что будет, мол, ухватиста.

Зарегистрировали моё рождение не в Ковровском  ЗАГСе, а в Осиповском сельсовете. С тех пор не только в паспорте, но и в моём сердце Осипово – моя милая, малая родина.

 У меня – поздняя детская память, лет с 6 – 7-ми, но один эпизод выскакивает раньше. Мне четыре года. По рассказам мамы щёки мои были видны из-за спины, а глаза-угольки горели энергией и любознательностью.

 В доме бабушки собрались гости. В передней – нарядная берёзка в разноцветных лентах. В кухне – составленные в цепочку столы, протянувшиеся от окна до порога. Гости сидят в странном оцепенении. Никто не решается притронуться ни к закускам, ни к бутылкам. Нависло тягостное молчание.

Я стою у занавески чулана и хочу нарушить эту неловкую, гнетущую тишину. Надо что-то сказать или сделать, чтобы гости заговорили, засмеялись, запели. Помню застенчивость, которая заставляла меня то скрываться  в чулане, то снова выходить к гостям. Наконец, я победила робость, отыскала глазами за столом лицо мамы, как спасательный круг, и громко сказала:- Мама, да уж пусть они едят!

В ответ – взрыв смеха! Все ожили, заговорили, задвигали стульями, передавая друг другу тарелки, зазвенели  стаканы. Застолье сделалось весёлым и шумным.

О том, как я расшевелила гостей, долго вспоминали моя мама и другие  родные. Так, может быть, это чужая память, которую я сделала собственным воспоминанием? Нет, я отчётливо помню берёзку, на которой среди лент был красный атласный бант; ситцевую занавеску чулана, синюю, в голубой цветочек. Особенно помню своё сострадание к оцепеневшим гостям и желание им помочь. Помню, как я продумывала фразу – обращение.

                                                      Домик бабушки.

      Это старенький маленький домик с земляной завалинкой. Фасад коричневый, резные наличники жёлтые, солнечные. По фасаду – три окна. Слева – не застеклённая веранда (терраска). Что-то помешало дедушке застеклить её при строительстве дома. Да так она и простояла  открытой целый век. Одна такая во всём селе. У левой торцовой стены – крылечко из четырёх ступенек, без навеса. Входная дверь ведёт в холодные сени. Справа от входа – лёгкая символическая дверь на террасу. Слева – чулан с большим ящиком - ларём для хранения муки, круп. Здесь же – деревянные бочки для солений. Прямо от входа – массивная дверь кухни из толстых, широких деревянных досок. Внутренний запор – большой чёрный железный крючок. Открываемая дверь скрипит, как бы приветственно поёт. Под дверью, в кухне, - высокий деревянный порог. На нём любят сидеть приходящие соседи и родственники, которых почти половина села.

      По левой стене – большая, как корабль, побелённая печь. К ней приставлена деревянная некрашеная лесенка с широкими ступенями. Забирайся на тёплые кирпичики и грейся! По печной стенке темнеет цепочка печурок, небольших квадратных ниш, куда всовывают для просушки варежки, носки, портянки.

      Левый угол между печкой и передней стеной кухни отгорожен ситцевой занавеской. Это чулан. Там – печная топка, настоящая сказочная страна. Когда начинают пылать поленья, пламя причудливо пляшет, приобретая разные оттенки. Языки его – то огненно-красные, то оранжево-жёлтые, то прозрачные в голубом обрамлении. Где-то там живут огненные человечки - эльфы… Постепенно на печном поду появляется горка золотых с розовым отливом угольков. Над  ними вьются голубые струйки. Бабушка выжидает, когда перестанет выделяться угарный газ, и закрывает печь железной заслонкой. Выступающая, не закрытая часть печного пода – это шесток, куда она выставляет, захваченные ухватом, чугуны, сковороды, горшки с приготовленной едой.

      Слева от печки, на гвозде, - жестяный рукомойник. Под ним, на грубой табуретке, - таз с ручками. В углу – голик, веник из голых древесных прутьев. Под  печной топкой – тёмное арочное углубление, куда засовывают ухваты. Его зовут подпечьем или преисподней. Иногда оттуда доносятся таинственные пугающие звуки и шорохи.

      -  Бабушка, кто там ходит? – Спрашиваю я.

      Вдруг из преисподней вылетает большой, толстый, рыжий в коричневую полоску, кот Барсик. В зубах – добыча, мышка. Он летит к двери, усаживается  мордой  в угол и начинает обедать.

       -  Ну, хто, окромя  твоего рыжего друга, тама  может ходить?! – Говорит бабушка.

        По стенам чулана – деревянные полки. На них – глиняные горшки, плошки, крынки для молока; стеклянные длинногорлые бутыли, которые зовут «четверти». В них разливают молоко, хлебный квас, брагу. У чуланного окна – самодельный  «шкапчик». В нём – тарелки, алюминиевые ложки, вилки и моя круглая маленькая ложка, блестящая, с витой ручкой, голубыми, синими эмалями на плоском наконечнике. Я зову её «бинька».

      В  обеденной части кухни – длинный самодельный стол. Вдоль него – некрашеные лавки и табуретки. В правом, красном углу,  - икона с образом Спасителя в жёлтом металлическом окладе. На правой стене – чёрно-коричневая картинка из журнала. Человек в фуражке, с поднятой рукой выступает на броневике. Перед ним – толпа: матросы, солдаты, крестьяне, тётеньки в длинных платьях. Картина холодная, безрадостная, от неё исходит тревожное, мрачное настроение. Она вызывает во мне протест:

     - Бабушка, а зачем здесь висит эта чёрная картинка? Давай её снимем.

     - Её принёс и повесил твой дедушка из Ковровских паровозных мастерских. Тама он работал. В 905-м году прибился к большевикам. На картинке – ихний вождь, Ленин. Давай не будем её сымать. Ето память об твоём дедушке. Пущай висит. Ладно?

      - Пусть висит.- Смиряюсь я.

       На этой же правой стене – часы-ходики с боем, жестяные, раскрашенные, в форме домика, с маятником в виде еловой шишки. Над циферблатом, на фронтоне домика, - маленькое окошечко. Во время боя часов я всегда жду, что оттуда высунется  или человечек или птичка. Но оно пустует.

        На левой стене, смежной с печным чуланом, - две картинки с изображением больших, диковинных птиц. У них – человечьи глаза, голубое оперенье. У одной – высокая, как у женщины, грудь, прекрасное лицо, на голове – корона.

      - Бабушка, что это за птицы? Я таких никогда не видела. Где они водятся?

      - Это птицы Сирин и Алконост. На земле они не водятся. Живут в раю.

      - А где рай?

      - На небе.

      - А как туда попасть?

      - Туды попадают те, хто молится Боженьке. Дай я тебе покажу, как надобно молитца.

Я подхожу к ней. Она берет  мою руку и складывает три пальца в щепотку, а два прижимает к ладошке. Показывает, как осенять себя Крестным  Знамением.- Вот эдак-то сделаш и проси у Боженьки, што ты хош. Он исполнит. Токмо проси хорошее.

      - И в рай возьмёт?

      - Ежели будешь праведно жить и молиться. Не забывай, как я тебе показала. Почаще осеняй себя Крестным  Знамением.

 Эта искра Божия, посеянная бабушкой, была впоследствии заглушена во мне на долгие годы, но никогда не умирала и вспыхнула в зрелом возрасте, чтобы жить вечно.

        Под часами, рядом с выцветшей голубой дверью передней - зелёный сундук, окованный в косую клетку чёрными металлическими полосками. В нём хранятся чистые кофты, юбки, платки, шали, отрезы бязи, миткаля.

       Мне очень нравится голубая дверь передней, украшенная стеклянной голубой ручкой. Когда солнечные лучи освещают ручку, она кажется волшебным шаром со сверкающими внутри сокровищами. В передней, справа, - как четырёхугольный столб, белая печь-лежанка. Почему лежанка, если на ней нельзя лежать? До сих пор я этого не знаю. По бокам печки – тонкие перегородки, отделяющие часть комнаты под спаленки. Там стоят две кровати. Одна – в светлом углу у окна, металлическая с никелированными шарами на стойках, с горкой подушек и подзором. В тёмном углу, за печкой, - широкий деревянный топчан. На нём – матрас, прикрытый лоскутным одеялом. Входы в спальни занавешены льняными строчёными шторами. Они от тех времён, когда в хозяйстве семьи выращивали лён, пряли из него полотна.

         Слева от входной двери передней, изголовьем к боковому окну, - высокая, пышная кровать с никелированными дугами, покрытая голубым тканьёвым одеялом. На высокой горке подушек – белая кисейная накидка. По низу – накрахмаленный  подзор. Рядом с кроватью, по левой стене, - комод, покрытый льняной скатертью. Поверх неё – белая дорожка, вышитая гладью: весёлые разноцветные  анютины глазки. На комодной столешнице – две узкие высокие, четырёхгранные, голубого стекла вазы. В них – красные бумажные розы.

        У передней стены комнаты, вплотную к фасадным окнам, - некрашеный стол, покрытый вязаной скатертью. Вокруг него – жёсткие венские стулья. Справа, у перегородки светлой спаленки, - ещё один сундук. В нём – мужская одежда, под ней – документы, фотографии, старинные бумажные деньги, «екатерининки».

       Летом на столе – всегда свежие полевые цветы. Их ставят Лида или Катя в глиняной крынке. Полы здесь – белые, некрашеные, покрыты чистыми пёстрыми половиками. Когда мои тёти моют полы, они скатывают их водой, потом скоблят косарём, широким ножом с выпуклым, закруглённым, как серп луны, лезвием. На потолке передней – большой ржавый крюк от люльки, колыбели, в которой выросли все дети бабушки и я, первая внучка.

       Над комодом, у бокового окна, – чёрная круглая тарелка радиорепродуктора. У меня никогда не было кукол. Вернее, где-то валялась тряпичная, безжизненная, некрасивая. Но я не помню, чтобы ей играла. Радио слушаю с удовольствием. Утром бодро звучит пионерский горн и жизнерадостный  голос  сообщает: «Здравствуйте, ребята, слушайте Пионерскую  зорьку». Я слушаю её от начала до конца.

         Бархатный, властный, торжественный голос диктора Левитана заполняет всё пространство, завораживает, вселяет уверенность: «Внимание! Внимание! Говорит радиостанция Советского Союза. Говорит Москва. Передаём  сообщение  Совинформбюро… Враг будет разбит. Победа будет за нами».

        Затем гремит широкий, могучий, раскатистый бас знаменитого оперного певца А.П. Королёва, уроженца земли Ковровской: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек»!

         Возникают чувства защищённости, радости бытия, гордости за страну.

         Из чёрной тарелки льются голоса Л. Руслановой, К. Шульженко и песни  тех лет: «Коробейники», «Валенки», «Живёт моя отрада в высоком терему», « В лесу прифронтовом», « На сопках Маньчжурии», «Клён зелёный», «Синий платочек», «В землянке», «Катюша» и др. Они внушают светлую грусть, сменяемую радостью, оптимизмом, уверенностью в победе. Кажется, что мы надёжно защищены, отгорожены от войны, впереди – счастливое будущее.

         Я и мои подруги собираемся у кого-нибудь, чаще в просторном доме Власовых, сидим под репродуктором тесной кучкой и слушаем передачу «Угадай-ка». Письма ребят, разгадывающих загадки, читают на всю страну. Они кажутся нам очень умными и знаменитыми.

         Ласковый голос сказочника Литвинова вводит нас в волшебный мир: «А теперь я расскажу тебе сказку, дружок»… С тех пор я полюбила сказки. Научившись читать, брала их в библиотеке.

        Время тогда текло медленно, плавно и такой же была речь. Неспешная, размеренная она создавала ощущение комфорта, психологического расслабления, умиротворения. Поэтому уютно и радостно было у радиоприёмников. Сейчас, как утверждают учёные, время сжалось, многократно ускорился ритм жизни. Речь стала торопливой, скачущей, не только в быту, но и у дикторов радио, телевидения. Это неблагоприятно влияет на душевное состояние, тревожит, будоражит. Исчезло былое очарование неторопливой речи.

                                                                Зимнее утро.

        Зимним утром я просыпаюсь в тёмной спаленке от потрескивания дров и гудения огня в печке. Пляшущее пламя просвечивает сквозь щели печной дверцы. Кот Барсик умывается, сидя у печки. Морозные узоры густым бахромчатым ковром выстилают окна. Ах! Что это за чудо! Иду полюбоваться им. Пышные цветы, то ли хризантемы, то ли розы. Тропические пальмы. Дубовые листья с отчётливо выписанными прожилками, зигзагообразным краем. Пучки осоки, вальяжно разбросавшей длинные узкие листья. Многократно увеличенные снежинки и что-то ещё, что-то ещё, волшебное, завораживающее, сказочное, трудно передаваемое словами, в этом причудливом морозном узоре. Барсик тоже внимательно смотрит на окна, положив передние лапы на спинку стула. Полюбовавшись снежным чудом, мы с Барсиком выходим на кухню.

        У чулана стоят обледеневшие вёдра с водой. В них плавают жуки-плавунцы по одному в каждом. Крупные, в полторы фаланги пальца, элипсовидной формы. Чёрный их панцирь, безупречно ровно отточенный по краю, окантован светящейся жёлтой полоской. Крохотная грудка, еле заметная головка плотно прилеплены к началу крыльев. Не видно ни усов, ни лап. Просто чёрный элипс, диск. Один бросок  и за долю секунды жук от одного края широкого ведра проскакивает, как торпеда, до другого. Не заметно никаких усилий, не видно гребущих лапок. Один бросок, и он – далеко!

        Мы с Барсиком топчемся у ледяных вёдер. Я с восторгом наблюдаю, как плавает жук, какой он красивый. Как он ныряет на дно и, почти сразу, выскакивает на поверхность. Барсик, встав на задние лапы, передними пытается выловить плавунца. Тот не даётся. Кот брезгливо, разочарованно отряхивает холодную воду с лап, недовольно жмурит жёлтые разбойничьи глаза, хищно облизывается и делает новые попытки добыть жука. Он поддевает лапой воду, разбрызгивая её вокруг. Я взвизгиваю от ледяного холода капель, попавших на мои босые ноги. После неудачных попыток кот с унылым видом взбирается по лесенке на печку отогреваться. Я зачерпываю из ведра ковшиком воду и наполняю стеклянную банку, помещаю туда жуков. Ставлю банку на кухонное окно. Завтракая, любуюсь пловцами.

         На пороге возникает Аля Власова, зовёт гулять. Возвратившись с улицы, от двери вижу: пустая банка лежит на подоконнике, на полу, под окном – лужа.

       - А где жуки? – Спрашиваю бабушку.

       - Спроси у свово рыжего дружка.

 Я готовлюсь заплакать.

       - Не реви. Нонче сызнова пойдём по воду. Принесём ещё жуков. Эка невидаль кака! А банку надобно ставить повыше, штобы твой охотник туды не добрался.

                                                      Зимние радости.

         Посредине села – два замёрзших пруда. Между ними – церковь. Излюбленное место катания с гор – плотина чистого пруда, занесённая высокими снегами, пересечённая накатанными съездами. Из проруби берут питьевую воду, пусть и с жуками, но никто животом не болеет. Чистый пруд близко от нашего дома, но на другом порядке. Нужно наискосок перейти улицу. В дальнем  пруде-поганце летом стирают и полощут бельё, поят и купают лошадей. Зимой из него возят воду на ферму скоту.

         С плотины чистого пруда мы съезжаем на лёд так лихо, что санки почти достигают противоположного берега, выходящего на Пригородное хозяйство. Можно скатываться и в другую сторону, на сельскую улицу. Мы часто падаем с санок в снег, образуя кучу-малу. Парим и барахтаемся в чистом голубом снегу, как птицы в небе, как рыбы в воде. Проваливаемся по шейку, вылезаем, снова утопаем. Алеют щёки, свободой, весельем, счастьем светятся глаза. Но вот на улице появляется водовозка. Лошадь – в густом  инее. Бочка обледенела, обросла сосульками. Из её горловины, расположенной наверху, посредине, выплёскивается вода и на глазах превращается в лёд. Водовоз – в овчинном тулупе, подол которого оторочен сосульками. У него большие рукавицы и огромные валенки. Овчинная шапка-ушанка, усы и брови – в инее. Он похож на  Деда-Мороза. Я передаю свои санки Але Власовой и бегу за водовозкой:

        - Дядя Федя, прокати!

Он останавливает лошадь и помогает мне забраться на передок саней. Дядя Федя – наш сосед, сын тётки Татьяны Лариной.

       - Ну что, Редька, ещё не замёрзла?

       - Нет, мне жарко.

Мы едем вдоль села и сворачиваем направо, в «Шаронов» прогон. За избами, слева, - небольшая берёзовая рощица, а дальше – деревня Канабьево. Вокруг – белые заснеженные поля с чёрными штрихами чернобыльника и полыни. Пахнет снегом, лошадиной мочой, влажной овчиной. По дороге над навозными лошадиными кучками колготятся галки и вороны. На горизонте, подковой, - лес. Мы приезжаем на скотный двор. Там тепло. Под ногами пружинит мякина. В хлевах мычат коровы. Я разглядываю их морды: рыжие, коричневые, чёрно-белые. Мне нравятся их умные, добрые, волоокие глаза. Я глажу телят, овец, обнимаю их мягкие шеи. Они лижут мне руки шершавыми языками. Дядя Федя сливает воду из бочки, продолбив сверху лёд. Мы едем обратно. Он – к поганцу, я – на горы чистого пруда. Снова катаюсь. Постепенно пальтишко и шаровары обрастают, как панцирем, льдом. Начинают греметь. Пора домой.

        Вешаю пальто на крючок. Вскоре под ним образуется лужица. Шаровары засовываю в печурку. Залезаю на печку. Тёплое блаженство охватывает меня. Отполированные за десятилетия кирпичи приобрели плавную ложбинку – углубление. Под головой вместо подушки – голенище валенка. Рядом, мурлыча, пристраивается Барсик. Я обнимаю его, тёплого, мягкого. В густой шубе быстро согреваются руки. Под его песню засыпаю.

        Иногда во время уличных гуляний мы забегаем в магазин. Сельчане с ударением на среднем слоге называют его «магазин». На верхних полках там красуются куклы в костюмах народов СССР. Больше всех мне нравится кукла - мордовка. На шее у неё – монисты, мелкие монетки в несколько рядов. Яркий головной убор тоже с монетками. Я разглядываю кукол, но не мечтаю и не прошу, чтобы мне их купили. Вокруг так много интересного, живого.

        Как-то зимой отелилась наша корова. На пол кухни постелили солому. Принесли телёнка. Он такой хорошенький, милый, с чёрными носиком и глазками, с маленькими ушками и хвостиком. Не умеет ещё стоять на ножках. Копытца разъезжаются. Я его глажу, обнимаю, пою молочком из бутылочки с соской. Потом телёнок подрос. Его перевели в ясли, к маме - корове. Часто хожу в хлев, навещаю телёнка. Он встречает меня, тыкаясь мордочкой в руки.

                                                         Сладкие мечты.

          Самым вкусным лакомством в доме бабушки были конфеты из постного сахара, цветной горошек. Это разноцветные шарики: красные, голубые, зелёные, жёлтые. Иногда бабушка выставляла его к чаю в стеклянной голубой вазочке. Всем доставалось понемногу, горошек сразу исчезал.

          Лёжа на печке, я мечтаю. Когда вырасту большая, буду работать. Построю домик. Куплю много-много цветного горошка и заполню им домик до потолка. Запру дверь на замок. Буду открывать дверь и нагружать себе полные карманы горошком, гулять по улице и есть его. Съем и ещё открою домик, возьму горошка сколько надо. Перед глазами – живописная картинка: на солнечной лесной полянке – хорошенький домик под красной крышей. В его окнах, до верха, - разноцветные сладкие шарики. Насладившись видением, продолжаю мечтать. Возьму большую газету, сделаю из неё кулёк, насыплю полный горошком и отвезу бабушке. Она положит его в голубую вазочку, будет пить чай и скажет: «Какой он у тебя душистый да сладкий! Вот угодила, внученька»!

                                                         Преданья старины глубокой.

        Как-то, придя с улицы после катания с гор, я проспала на печке до вечера. Проснувшись, услышала голоса бабушки и тёти Дуни Кабиной. Она – наша соседка, жена, вернее, вдова, бабушкиного брата, дяди Васи. Коптилка, которую называют «фигасиком» или «фугасиком», тускло освещает кухню. По стенам пляшут жутковатые чёрные тени. Кто-то таинственно шуршит за печной стенкой. Если бы я не видела бабушку и тётю Дуню, мне было бы страшно. Бабушка чистит картошку. Тётя Дуня говорит:

      - По всем признакам, Стеша, скоро конец света. Девицы нонче стали безстыжьи  лица. Платьишки-то чуть не до колен обкарнали. Мы, бывало, голяшки свои не выставляли. Юбки длинны носили. Голову платочком укрывали. А теперича простоволосы  ходют, кудри навивают, губы, брови красют. Как ведьмы каке. Прости, Господи! Стыдоба-то кака! Да и парни куды смотрют?! Я, вон, моим сказываю: преже, чем девицу выбрать да засватать, на её надыть опосля бани глядеть. Вот тогды и увидишь, красавица али нет. А не на вечёрке на её пялиться, на крашену-то.

           (Ох! Что бы сказала тётя Дуня, увидев современную девицу в боевой раскраске дикаря, явившую миру свои обнажённые «прелести», с зелёной стрижкой «ирокеза»?!)

              В доме бабушки – две девицы, и она переводит разговор немного в сторону:

        - И не говори, Дуняшка, все признаки конца света. Земля-то наша, матушка, уж вся проводами, как паутиной, опутана. И птицы железны по небу летают, еропланы ети.

         Тётя Дуня подхватывает:

        - Да и нечисти  всякай развелось. Вон про бабку Домну бают, што ночами в бане колдует.  

         Помолчав, (она не любит осуждать Домну) бабушка спрашивает:

         - А у мово Василия-то, жив был, чай помнишь, што приключилось?

         - Нет, Стеша, запамятовала, давай сказывай. – Оживилась тётя Дуня.

         - Как-то осенью, опосля Покрова, пошёл он на работу в четвёртом часу утра. Идёт через кладбище, как завсегда, путь сокращает. А темень стоит, хоть глаз выколи. Вдруг слышит, будто стон, слабый такой. Жутко ему сделалос. Прибавил шагу, штобы в поле скорей выйти. А стон – громче и рядом  где-то. Тута он ногой, словно, на пенёк спотыкнулся али на дерево. Руки-то простёр вперёд и в шерсти запутался. Чует, хтой-то стоит перед им. Не лошадь, не корова и не человек. А косматое оно да холодное. Жуть его взяла. Он с перепугу чуть не рехнулся. Развернулся, назад побёг, да хорошо ища молитву вспомнил «Царю Небесный»… Прибёг да у порога и рухнул. Аверьянкой его отхаживала да Святой водой окропила. Опосля  етого случая один через погост не  хаживал. С мужиками кучковался.

         - Ой, страсти каке! Можа, мертвец из могилы восстал… Инда мороз по коже! А у меня в подполье  по ночам хтой-то стучит да возитца. Днём Колька с Володькой с лампой туды лазали, все углы обглядели. Неча нету. А ночью опять возитца да стучит, словно, притка кака. Всё к концу света идёт. В Святом Писании едак сказано: «Будут девицы – бестыжьи лицы, землю паутина опутат , полетят железны птицы, на небе письмена объявятца, протрубит труба Ерихонска, встанут живыя и мёртвыя,  придёт антихрист, наступит мрак, все погибнут». Живём последне время.

 Они вздыхают.

          - Нам- то  уш всё равно, Дуняшка, да детей, внуков жалко.

Тётя  Дуня спохватывается:

         - Ой, пойду, засиделас  я, чай, вода уш в вёдрах замёрзла.

         - Ступай, ступай. А мне на завтрево цельный чугун картох начистить надобно. Есть больше неча, одне картохи.

Бабушка во время всего разговора чистила и чистила, а чугун-то – ведёрный.

          Тётя  Дуня куда бы ни пошла, в магазин или на пруд, всё к нам зайдёт «на минуточку», которая превращалась и в час, и в два, и в три.

          Моя мама и тётки вспоминали, что дедушке надоедали её посиделки и однажды он бросил ей в ведро с водой, оставленное у нашего крыльца, старый размочаленный лапоть. Вернувшись в дом, сказал: « Дуняшка, пока ты сидишь, у тебя в ведре Водяной уж лапоть сплёл». Воскликнув: «Да неушто»?!  Тётя Дуня выскочила за дверь.

         От рассказов бабушки и тёти Дуни мне становится жутко на тёмной печке. Я перебегаю в переднюю, где Лида топит лежанку. Топка открыта. Потрескивают поленья. Лида «шебуршит» в печке кочергой. Постепенно я успокаиваюсь.  Но в голове прочно засели слова: притка, железные птицы, письмена на небе, Ерихонская труба, мрак, антихрист, конец света, все погибнут.

                                                                   Блины, птички.

        На масленицу бабушка печёт ржаные блины на льняном масле. Пшеничной муки нет. Кружевные, в частых дырочках, смугло-румяные, душистые, одинаковые по размеру, с ровными краями. Она укладывает их на большую плоскую тарелку высокой стопкой-горкой и ставит на стол. Здесь же – глиняная маслёнка с льняным маслом. Блины свёртываем трубочкой и окунаем в масло. Они быстро исчезают. Нам надоела картошка, а блины – такая вкуснятина! Бабушка выпекает и подаёт блинные горки несколько раз. Сама садится за стол, когда уже все насытились. С тех пор я никогда не видела и не ела таких вкусных, красивых, душистых блинов.

        Ближе к весне, когда появляются проталинки, снег становится влажным и плачут сосульки, мы лепим снеговиков и строим крепости. В это время бабушка выпекает из теста 40 одинаковых маленьких птичек с глазками-изюминками, клювиками, с хвостиками, на которых кончиком ножа выдавлены бороздки, изображающие оперение. В одной из птичек она запекает медную монетку. Кому она достанется, тому выпадет счастье. Счастье выпадало и мне, позеленевшее, с привкусом меди, горькое.

        Подавая на стол птичек в большом блюде, бабушка говорит:

       - Помяните душеньки сорока Севастийских мучеников, загубленных в Севастийском озере.

       - А как их загубили? Спрашиваю

       - Утопили.

       - А кто их утопил?

       - Те, хто супротив Боженьки.

          Витя говорит:

        - Нашей Редьке всё надо знать, она, как профессор кислых щей.

        - Любопытной Варваре нос на базаре оторвали.- Подхватывает Катя и деланно строго смотрит на меня.

        - Да у неё носик-то не ухватишь и не оторвёшь, курносенький да маленький, как пуговка. – Заступается за меня Лида и ободряюще улыбается.

        - А где это озеро Севасийское? – Спрашиваю я.

        - Далёко.- Отвечает бабушка.

        - А ты откуда знаешь, что их утопили? – Допытываюсь я.

        - Дык, я смолоду в церкву ходила. Батюшка на проповеди сказывал. Токмо, оне не Севасийския, а Севастийския. Вот я эдак-то при отце Иване Малинине, последнем нашем батюшке, сказала, он к нам хаживал по праздникам, с дедушкой Василием любил посидеть, побеседовать, а он и направил меня: «Не Севасийские, говорит, а Севастийские. Город тама – Севастия и озеро при ём – Севастийское». С етих-то пор я и помню, как мученики прозываютца, и вы не забывайте. А отец Иван Малинин тоже мучеником сделался. В 30-ые года выслали его куды-то на Север с матушкой и сынами их, малыми робятами. Сельсовет распродал всё имение его и дом. Церкву нашу закрыли. Колокола церковные сбросили, увезли. Из икон пожарище устроили. Страсти Господни! Вот и крест покосился на колокольне. Скоро упадёт. Ну как тута не перед концом света?! Токмо вы, робятишки, на улице про ето не болтайте, а знать, знайте.

                                                       Бабушка и дедушка.

          Бабушка – маленькая, худенькая, русоволосая, голубоглазая, в движениях быстрая, ловкая, энергичная. Поддерживает в доме чистоту и порядок. Обихаживает скотину, обрабатывает огород, работает в колхозе. В летнюю пору успевает сходить в лес за грибами, ягодами. В праздники может накрыть стол на 20-30-ть человек, принять гостей с пирогами. Ловко и быстро выпекает целую гору пирогов. Читать и писать не умеет. В молодости работала ткачихой на текстильной фабрике купца Масальского, которая и поныне стоит в посёлке Достижение. Вспоминает, что зарплату тогда выдавали золотыми рублями. Её учили расписываться. Но премудрость эту она не одолела. В ведомостях на зарплату проставляла крестики. От природы деликатная, она никогда не произносит грубых, бранных слов. К людям относится уважительно. Всегда  готова придти на помощь, поделиться последним. Односельчане называют её Стефанидой Ивановной, а родня и подруги – Стешей. В семье нет ни злобы, ни раздора. Живут в мире и согласии. Единственное бранное выражение бабушки: «Тьфу! Притка бы тебя взяла»! Произносит она это беззлобно, даже добродушно, в порыве досады на себя.

              Она  хочет кому то из дочерей поручить работу, но в спешке путает имена:

            - Валька, Нюрка, Катька! Тьфу! Притка бы тебя взяла! Лидка, вымой нонче пол в колидоре.

             Слово « притка» рождает во мне образ чего-то серого, хмурого, лохматого. Но я до сих пор не могу простить себе, что не спросила у бабушки, кто такая эта притка.

        Когда Катя и Лида приходят с вечёрки и начинают кого-то обсуждать или осуждать, бабушка говорит:

       - Не судите, да не судимы будете.

 Они замолкают. Правда, иногда сама бабушка немного изменяет своему принципу не осуждать. Если кто-то из дочерей проявляет медлительность в порученной работе, она говорит:

        - Ну, что ты такая неяглая?! Пошустрей надо, пошустрей!

         Я помню, что неяглой звали и корову, неспособную принести телёнка. В остальном бабушка щадила окружающих, была доброй, жалостливой, чуткой.

         Дедушка, Василий Васильевич Пикарычев, родился в 1878 году в Осипове. Родительский дом его стоял около чистого пруда, где позднее были сельсовет, первый бревенчатый клуб и начальная школа. На рубеже 19-20 го веков молодой Василий служил в царских войсках на территории Польши.  Там  у него была семья, жена-полька и двое детей. Закончил он службу фельдфебелем. С семьёй расстался, уехав на Родину. Жена не смогла следовать за ним.

         Бабушка, Стефанида Ивановна, родилась в 1886 году. Её девичья фамилия – Кабина.

         Венчание их состоялось в Осиповской церкви 22 –го октября 1906-го года. Жениху было 27 лет, невесте – 19-ть. Шаферами на свадьбе были братья жениха, Иван и Фёдор, их дядя, Жирнов  Михаил Титыч с сыном, Сергеем Михайловичем. Последний в 30-40-вые годы работал председателем  Осиповского  сельсовета.

          Дедушкины предки по нисходящей линии именовались Казаковыми. Вероятно, родоначальник фамилии служил в казачьих войсках. Позднее в переписях они значились Пекарычевыми. Можно предположить, что кто-то в роду был пекарем. Затем фамилия трансформировалась: вместо буквы «е» в первом слоге появилась буква «и». Стали писать «Пикарычевы», как слышалось в произношении.

          Бабушкина фамилия, Кабина, происходит от слова «каб», означающего шест, столб для привязи лошадей. Значит, родоначальник фамилии держал лошадей, возможно, был татарином. Это объяснение я нашла в толковом словаре фамилий.

             У Василия Васильевича и Стефаниды Ивановны родилось 9 ть детей: двое первых умерли в младенчестве, затем - Александр 1908 года рождения, Валентина 1910-го, Анна (моя мама) 15-го, Екатерина 1921-го, Алексей 1925-го, Вячеслав 1928-го, Лидия 1930-го года рождения.

            Долгое время у меня  хранился портрет деда в период его военной службы. Бравый брюнет с правильными чертами лица. Надо лбом – валик густых чёрных волос. Короткие  бакенбарды, усы – щёточкой. Эполеты, портупея.

                                                                         Папанька.

                                                       (Воспоминания моей мамы.)

         Отца мы любили и звали  папанька. Он был добрым, ласковым. Маму мы тоже любили, но звали мама. Иногда по выходным дням родители брали меня с собой в город. Шагая с ними, я  забегала вперёд, оборачивалась, рассматривала их. Папанька – красивый, высокий, статный. Волосы чёрные, с синеватым оттенком, слегка волнистые, аккуратно подстрижены. Мама –  беленькая, курносая, маленькая, не заметная. У обоих – добрые улыбчивые лица. Они любили быть вместе. С ними было тепло и весело.

         Папанька работал в Ковровских железнодорожных мастерских. Ремонтировал паровозные котлы. Вставал в три часа утра и шёл на работу пешком. Пригородные поезда тогда не ходили. С собой он брал травяной кошель с обедом. Это сумка, сплетённая из сухой травы, обшитая по углам для прочности льняной тканью. В дни получки он покупал нам гостинцы и складывал в кошель: связки вяленой рыбы-тараньки, бубликов, баранок; кульки розовых пряников с маком, леденцов «ландрин» или «монпасье». На подходе к селу, зная, что мы будем его встречать, он доставал из сумки гостинцы, развешивал связки баранок и рыбы на груди, а кульки сладостей засовывал в карманы. Мы целой ватагой встречали папаньку в начале села. Повисали на нём, обрывая со связок всё, что на  них  было, доставали кульки с пряниками, леденцами из карманов. Здесь же принимались уплетать, что досталось. Дружно, радостно, окружив папаньку, шли по селу к дому.

         Маме он приносил кулёк чернослива к чаю. Вручая ей гостинец, говорил:

       - Мать, я тебе чёрных тараканов принёс.

       Мама улыбалась, собирала ужин на стол, ставила самовар. Пила чай с черносливом, приговаривая:

      - Какие твои тараканы чистые, мягкие, душистые да сладкие. Вот угодил!

      Себе с получки папанька покупал «шкалик» или «мерзавчик». Это - стограммовый пузырёк водки. После ужина мы, дети, вместе с папанькой усаживались на полу. Он захватывал всех в свои объятия  и мы распевали его любимые песни:

       -« Бывало, спашешь пашенку, лошадок уберёшь

     И сам тропой знакомою в заветный дом пойдёшь.

      Придёшь, там дожидается  красотка у крыльца,

     Глаза полузакрыты, с улыбкой на устах».

Другая песня о возвращении солдата со службы домой. Она начиналась словами:

        - «Ехали солдаты со службы домой,

        - На плечах – погоны, на грудях – кресты».

 Дальше о том, как солдата встречают его родители и жена. Мать говорит сыну, что жена его сыночка родила. Солдат выхватывает из ножен саблю со словами: «Детям я прощаю, жене – никогда»! отрубает ей голову.  Я не  могла понять, за что же солдат оказался таким жестоким в ответ на радостную весть о рождении сыночка. Спросила старшую сестру Валю. Она растолковала:

        - Солдат не был дома много лет, а сыночек родился недавно  от полюбовника жены. Вот за измену солдат с ней и расправился.

 Мы, старшие дети, Шура, Валя, я знали слова папанькиных песен. У нас были хорошие голоса. Хор получался дружный.

         В самую тяжелую пору 20-тых годов, когда многие ходили по миру побираться, мы жили впроголодь, но милостыню не просили.  И тогда отец возвращался с работы с гостинцами. Мы ждали его, как праздник, и встречали на подходе к селу, за церковью. Уходя, он брал себе на обед кусок чёрного хлеба, картошку в мундирах или пресняк. Часть своего обеда  сберегал для нас. Встретив папаньку, мы обыскивали кошель. К большой радости находили там общий гостинец: ломтик чёрствого хлеба или часть пресняка. Папанька говорил: «Это вам, ребятишки, бабушка лесная прислала». Разделив гостинец на совсем маленькие кусочки, мы съедали его с удовольствием.  Он казался нам вкусным, потому что от лесной бабушки!

          Отец был добрым и любимым нами, но главной в семье была мама. Однажды мы не встретили отца за церковью. Прибежали домой, пожаловались, что папаньки нет, и не знаем, где его найти. А между тем, уже наступили сумерки.  Мама сказала: «Идите в Канабьево, к Кокину дяде Ивану. Отец там». Мы знали, что дядя Иван – друг нашего папаньки. Я и сестра Валя пошли в деревню Канабьево. Пока мы шли, совсем стемнело. Издалека заметили костёр на усадьбе Кокиных. Приблизившись, увидели у огня папаньку и дядю Ивана. Они  беседовали, сидя на травке на берегу пруда, в котором дядя Иван разводил карасей. Перед ними на газете стояли наполненные стаканы. Воздух был густо пропитан заманчивым запахом жареной рыбы. Мы стали звать папаньку домой. Дядя Иван спросил: «Это что, Василий, ты до сих пор дома не был»? Отец виновато сознался: «Да, я прямо к тебе. Подумал, если зайду домой, то жена к тебе не пустит». Не дождавшись, когда будут готовы караси, отец встал и пошёл с нами. Мы с Валей радовались, что нашли папаньку и ведём его домой. Дорогой папанька пел свои любимые песни. Мы с Валей ему подпевали.

          Пришли домой. Мама стала упрекать отца, а он миролюбиво говорил: «Полно, мать, не ругайся. Жизнь-то какая хорошая! Вот вырастим детей, и мы с тобой доживём до ста лет». Но дожил он только до 64-х.

            В 1942-ом году папанька заболел, что-то, вроде астмы. В августе болезнь обострилась. Он слёг. 4-го сентября мама пропарила отца в большой бочке с отваром сенной трухи. Ему полегчало. На следующий день он поднялся с постели, надел чистую рубаху, тёплую поддёвку, бодро ходил по избе. Из деревни Игумново на велосипеде приехал Митя Буланов, муж сестры Вали. Привёз нам огурцов на засолку. У них был большой урожай. Папанька и Митя посидели за столом, душевно поговорили, выпили чаю, выкурили по «козьей ножке» с папанькиным табаком- самосадом. Он его засевал, выращивал, сушил на чердаке. Мама напомнила:

         « Василий, врач запретил тебе курить». Отец  ответил: «Не беспокойся, мать, мы только по одной  за компанию с Митей, больше не будем». Он обратился к Мите: «Мы вас ждём на праздник 8-го числа. Приезжайте всей семьёй часам к 12-ти, без вас не начнём. Не забудь гармонь». Митя ответил: «Собираемся, приедем, гармошку возьму. А ты, папанька, будь здоров, крепись, не болей». «Да, вот видишь, я – молодцом, мать вылечила». – Похвалился отец. Они обнялись. Митя уехал.

             Вечером папаньке стало плохо. После приступа сильного удушья он скончался за три дня до престольного праздника в честь Святых Адриана и Наталии, который  любил и ждал.

              На руках мамы осталось трое детей – подростков: Лёня, Витя, Лида. Двадцатилетняя Катя работала на заводе в Коврове. У меня было двое детей, и я не работала. Как прокормиться? Как выжить?

           При жизни папаньки в добрые годы держали овец, поросят, корову. Было время, выращивали ещё и тёлку. Свои молоко, яйца, мясо. На зиму его засаливали в бочках. Солили огурцы, грибы. Рубили капусту в большом деревянном корыте  двумя тяпками сразу. Припасы держали в деревянных кадках в погребе на усадьбе. Жили небогато, но все были одеты, обуты, накормлены.

            По праздникам, на Пасху, Троицу, Рождество в доме собиралось больше 20-ти человек. Приезжали и приходили гости. На все праздники из Коврова к нам любила приезжать папанькина сестра тётя Саша Шаронова с детьми. Став взрослой, её дочь Зина работала в 50-60-ые  годы заведующей производством единственного в городе ресторана, расположенного в начале улицы Абельмана, недалеко от вокзала. В это время я работала в магазине «Спорттовары» и с  сотрудниками магазина ходила обедать в ресторан. Нас хорошо обслуживали.

            Ожидая гостей, мама выпекала очень много пирогов. Делала это ловко, быстро. Пироги у неё получались пышные, румяные, вкусные. Она вынимала из сундука хранящиеся там вещи, обволакивала его нутро чистой марлей и складывала туда пироги до самого верха. Целый воз пирогов! Хватало всем. Гостям ещё и с собой давала. В застолье с обоих концов стола играли гармони и мощным многоголосым хором пели старинные русские песни: «Живёт моя отрада в высоком терему», «Коробейники», «Окрасился месяц багрянцем», «Очаровательные глазки», «Среди долины ровные», «Однозвучно звенит колокольчик» и другие, в том числе – любимые папанькины.

               После смерти кормильца в военное лихолетье всё изменилось  к худшему. Истощились  и запасы продовольствия в колхозных кладовых. Ни муки, ни крупы. Давали только зерно. В деревне было голодно. Колхозное хозяйство везли  на себе бабы. Они и землю пахали. Колхозных лошадей, за исключением старых кляч, забрали на фронт. Две бабы впрягались в плуг, а третья управляла плугом. И тащились они по борозде палимые солнцем, как бурлаки. Хлеб в сельском магазине не продавали. Зерно, полученное в колхозе, мололи вручную, толкли пестиком в деревянной ступе. Мельницы  не было.

            Хлеб мы пекли дома. Сырую неочищенную картошку тёрли на тёрке. Добавляли к ней немного муки и хлебной закваски. Эту массу оставляли в ведре на ночь. Утром мама долго месила тесто, пока оно не переставало прилипать к рукам. Делала семь караваев. Выпекала их в жестяных формах. Иногда выпечку хлеба, начиная с размола зерна, мама поручала мне. В 1941-42 годах в семье было 9-ть взрослых едоков и двое ребятишек. Семь караваев съедали за два дня. Через день мама выпекала хлеб, проделывая изнурительную работу. Она умела приготовить хорошую хлебную закваску. Соседки, тётя Дуня и тётка Татьяна Ларина, просили и брали у мамы эту закваску. Хлебные караваи получались у неё румяные, пышные, пропечённые.

           Молоть зерно вручную было очень тяжело. Однажды зимой 42-го года сельские мужики собрали коллективный обоз, чтобы отвезти зерно на размол в  село Навлянку Муромского района. Папаньки в это время уже не было. Ехать с обозом собралась мама. В колхозе ей дали лошадь, запряжённую в сани. Она надела длинный овчинный тулуп. Мужики погрузили четыре наших мешка с зерном на воз. Поездка длилась три дня. К мельнице выстроилась длинная вереница возов. Осиповские обозники простояли на морозе целый день и длинную, студёную ночь. На обратном пути, сидя на возу, мама, оцепенело, дремала. Её младший брат, дядя Костя, бывший в обозе, советовал ей сойти с воза, походить, погреться. Но, обессилевшая, она продолжала сидеть.

            Приехав домой, мама открыла дверь и рухнула у порога. Промёрзла, устала, хотела спать. Мы сняли с неё тулуп и валенки, уложили на тёплую печку. Она прогрелась, оклемалась, к счастью, обошлось без болезни. С тех пор мама больше не ездила на мельницу. Отдавала зерно мужикам-обозникам, платила частью помола.

         Любимое наше блюдо военных лет – картошка с гамзой. Мама варила его в пятилитровом обливном чугуне. Гамзу с картошкой слоями  выкладывала в чугун, заливала молоком, добавляла пряности. Варево это томилось в печи на угольках. Сверху появлялась румяная молочная пенка. Из чугуна его выкладывали в большое блюдо. Мы усаживались вокруг, вдыхая пряный дух, с удовольствием съедали всё, почитая за лакомство.

         Зимой 43-го года Гостюхинская пекарня наладила выпечку чёрного хлеба на продажу по близлежащим сёлам. В это же время я стала работать продавцом в магазине посёлка Ащеринского каменного карьера. В магазине был только хлеб. Изредка завозили водку. Я покупала для семьи буханки чёрного хлеба и выпечкой караваев мы занимались реже. На работу  ходила пешком километра четыре туда и обратно в темноте, по сугробам, по лужам, летом – в палящий зной. Сначала направлялась в Гостюхино, на пекарню. Там меня ждал возчик на лошади с санями или телегой. Я получала хлеб, погружала его на возок и везла в Ащеринский посёлок. В магазине было очень холодно. Он отапливался буржуйкой. Мёрзли руки и ноги. Тепло было только поблизости от печки и то один бок греется, а другой стынет. Возвращалась из  Ащерина  по  тёмной  лесной дороге пешком.

            В Ащеринском карьере добывали камень. Приезжие мужики взрывали каменные пласты динамитом и уезжали. Ащеринские бабы, подростки, дети дробили каменные глыбы ломами на меньшие куски. Они же наваливали камень на вагонетки, вывозили на станцию Гостюхино, где погружали его в товарный поезд. Каторжный труд! В войну всем было тяжело.

                                                         Тётя Катя о дедушке.

            Уже в недавнее время на мою просьбу рассказать что-нибудь о дедушке 89-ти летняя тётя Катя всплёскивала руками и удивлялась: « Неужели ты не помнишь дедушку?! Он качал тебя в люльке, звал Редькой, катал на своей ноге. Нога у него – большущая, 46-го размера. Ты на ней сидела, как на санках. Он устанет катать, встанет, ходит по избе, а ты бегаешь за ним, просишь:- дедя, покатай ещё!- Он снова сядет на табуретку, положит ногу на ногу, ты на его стопу заберёшься, голень руками обхватишь. Он тебя катает вверх-вниз, вверх-вниз, да высоко так! А ты взвизгиваешь, смеёшься, как колокольчик. Дедушка тоже улыбается, радуется. Ты его первая внучка, любимая и на него похожа. Как же ты дедушку не помнишь»?

                                                                                 Весна воды.

          Снег посерел, осел, кругом лужи. На пруде тронулся лёд. Ребятня собралась на плотине с длинными палками, шестами. С берега прыгаем на льдины. Они плывут, покорные течению, направление которого определяется ветром и рельефом дна. Страшновато, но в то же время – трепетно, радостно плыть на неуправляемых льдинах. Ярко светит солнце. Пахнет водой, свежестью, весной. Дует приятный ветерок. Новизна ощущений, дух свободы. Перекликаемся с плывущими на соседних льдинах. То здесь, то там вспыхивает смех. Ощущаем себя путешественниками, мореплавателями.  Но льдины наскакивают друг на друга, кренятся на бок. Чуть зазеваешься и можно оказаться в ледяной купели. Нужно быстро, ловко оттолкнуться шестом от накренившейся льдины и перепрыгнуть на соседнюю, горизонтально плывущую. Перепрыгивая так, мы иногда вдвоём, втроём оказываемся на небольшом куске льда, и он начинает погружаться в воду. Этот момент нельзя прозевать. Надо быстро перепрыгнуть на свободную льдину. Сейчас я удивляюсь, что все мы, безнадзорные искусители судьбы, целыми и невредимыми возвращались домой из рискованного плавания.

         Снег сходит постепенно, открывая проталинки на солнечной стороне домов. На жёлтом глиняном фоне земли мы находим сверкающие радугой разноцветных огней сокровища: зелёные, жёлтые, голубые стекляшки разбитой посуды. Создаём из них калейдоскопные узоры. Любуемся разноцветным искрящимся чудом.  Влажная жёлтая глина хороша для строительства, лепки. Тщательно обкладываем глиной носок своего ботинка, осторожно вынимаем ногу. Получается домик. Сверху вылепляем трубу, по низу – окна и дверь. Древесным прутиком рисуем на глине телят, овец, кошек, петухов. Играем в лапту или чижик, в классы, в прятки, прыгаем через верёвочку. Игры на воздухе – такая благодать!

          Когда подсыхают поля и луга, блуждая в них, мы находим растения, которые кажутся нам вкусными: красноватые  листики щавеля, прозрачно-жёлтые побеги хвоща полевого ( мы зовём их пастыши); нежные сочные трубки  дягиля (гаглюшки), дикий лук, мягкие пресные почки липы и другие.  Это богатая аптека. Наверно поэтому при скудости домашнего питания мы не болели.

          Напротив нашего дома – дом Шлюндиных.  Перед ним  - огромный тополь, который весной  наряжается в бугорчатые красные серёжки. Он роняет их, создавая багряный ковёр у подножия. Я и мои подруги: Надя Олонцева, Аля Власова, Фая Малышева, Зоя Бардина чистим тополиными серёжками наши старенькие ботиночки. Ожидаем, что они станут красными, нарядными, новыми. Обувка наша очищается, увлажняется, хорошеет. Но, не приобретая красного цвета, подсыхает и становится прежней: серо-чёрной или серо-коричневой с облупившимся носом. Мы удивляемся, почему красные серёжки не окрасили наши ботинки.  Но разочарование длится недолго. Нас ждёт весенний мир, яркий и солнечный. Мы бежим навстречу его радостям.

                                                                  Лёня уходит на войну.

        17-го апреля 1943 года нашему Лёне исполнилось 18 лет. Это означало призыв на фронт. В мае он, его друг Витя Кованов, односельчане Иван и Николай Кабины получили повестки. Бабушка очень переживала: мальчишка уходил на войну. Накануне отправки она собрала небольшое застолье. Поставила брагу. Ребята сидели при тусклом свете коптящей лампы. Чувства разлуки с близкими, непознанный мир войны, грозная неизвестность, всё это вылилось в грустную песню, которую затянули новобранцы:

                                 «Уродилася я в поле, как былинка…

                                   Моя молодость прошла на чужой сторонке…

                                   Пойду схожу в монастырь, Богу помолюся,

                                   Пред иконою святой слезами зальюся».

       Бабушка безмолвно плакала, укрывшись в чулане. Моя мама и бабушка собрали Лёне разношёрстную одежёнку. На ноги его 46-го размера никакой подходящей обуви не нашли. Приготовили галоши с портянками. На следующий день встали в три часа утра, чтобы идти пешком до Коврова. Лёню провожали бабушка, моя мама, Катя, Витя. Они шли с ним до Ковровского военкомата. Бабушка горько плакала, уже не скрывая слёз.

           Из Коврова призывников отправили во Владимир и разместили на краю города в сырых землянках, где на полу, не просыхая, стояла вода. Их держали там долго. От сырости и холода заболел туберкулёзом лёгких и умер Витя Кованов. Болели и умирали другие новобранцы. Рослый, крепкий Лёня выстоял. Во Владимирском военкомате его определили в кремлёвские курсанты. Но через несколько месяцев он, вольный сын сельских просторов, не выдержал железной дисциплины, попросился на фронт. Сражался на Ленинградском. Его часть попала в окружение в районе Ораниенбаума.

                                                                          Дядя Гора.

            В конце села, у гамазеи, жил ещё один бабушкин брат, дядя Гора, Георгий Иванович Кабин, с женой тётей Лизой и тремя детьми. В начале 42-го года в возрасте 39-ти лет он ушёл на фронт. Тётя Лиза не получала от него никаких писем и очень страдала от неизвестности. В декабре этого  же года пришло извещение о том, что муж её пропал без вести. Вскоре тётя Лиза тяжело заболела и, спустя  два года, умерла, оставив круглыми сиротами троих детей в возрасте от 5-ти до 10-ти лет. Я помню её похороны. Разноцветные георгины в гробу. Тесную толпу родственников и односельчан в избе. Ребятню, забившуюся на печку, сироты и соседские дети. Помню бездонную, безысходную тоску сиротских глаз. На столе –  тёмные щи из серой капусты и кисель, такой густой, что его резали на тарелках ножом. Темнели разложенные горками ломти хлеба с картофельными очистками. После похорон осиротевших детей отправили в детдом.

            Спустя 70-ть лет моя внучка, Алиса Бирюкова, с детства интересующаяся историей страны, семьи,  разыскала на страницах интернета след дяди Горы. В декабре 1942 года  среди других военнопленных он был заключён в концлагерь «Ламсдорф» в  Верхней Силезии. На титульном листе личного дела узника – страдающее, измождённое лицо дяди Горы, на груди – таблица с номером 67183 и надпись: «Умер 26 июля 1943 года».

          В 70-ти летнюю годовщину Победы в Великой войне ещё один воин восстал из небытия, пополнив ряды Полка Бессмертия.

                                                           Весна цветения. Конец войны.

          Наступила весна цветения. На усадьбе, за огородом, растут мои деревья: рябина и черёмуха. Они тесно переплелись друг с другом, образовав зелёный остров. Их толстые ветви, перекрещиваясь и сплетаясь у стволов, создали удобную седловину, наподобие кресла. Я забираюсь туда, уютно сижу, невидимая в густой зелени. Осматриваю окрестности, открывающиеся далеко. Солнечные блики, проникая в крону, проскакивают тёплыми зайчиками по лицу, рукам. Ласковый ветерок нежно перебирает волосы, гладит кожу. Над головой по голубому атласу неба плывут пушистые, белоснежные облака.

         Внизу, слева от моего трона, у сенного сарая, - чудесный ивовый куст овальной формы. От низа до верха он густо покрыт нежными жёлтыми барашками. Вокруг, обволакивая его цветной вуалью, роятся бабочки красно-коричневые, жёлтые, белые; голубые мотыльки; сине-зелёные с перламутром стрекозы; толстые, пушистые шмели, как россыпь бархатных мушек, на рисунчатом полотне. Эта радужная картинка и тонкий, нежный аромат ивовых цветков, смешиваясь с запахом черёмухи, рябины, наполняет меня удовольствием, радостью встречи с весной, ожиданием счастья. Впереди, подковой по горизонту, - густой зелёный лес, иногда он кажется синим. За лесом – загадочный мир с его городами, сёлами, незнакомыми людьми. Когда-нибудь я там побываю.

           Однажды утром в переднюю, где мы спали, вошла бабушка и громко сказала:

          - Девчонки, вставайте, война кончилась. Василий Паршин залез на крышу свово дома, палит из ружья, кричит: «Войне конец! Победа!»

            Мы побежали на улицу. Дом Паршиных недалеко от нас, на другом порядке, у чистого пруда. Дядя Вася стоит на крыше, стреляет в воздух, провозглашает Победу! Из домов выбегают люди, что-то кричат друг другу, смеются, плачут. В середине села, на лужайке у плотины чистого пруда устроили пир. Расстелили простыни, полотенца, газеты. Разложили принесённую еду, у кого что было. Расставили бутыли с брагой, самогонкой. Кто-то принес заморское блюдо, американский омлет. Играют гармони, поют, пляшут, танцуют.

          На круг выходит Зина Малыгина, перманентно кудрявая, с ярко накрашенными губами, в невиданно красивом шёлковом платье с кружевами на рукавах, по подолу. Заглушая всех, взвивается её пронзительный голос:

                                                            -   Самолёт летит, крылья стёрлися,

                                                                Мы не ждали вас, а вы припёрлися.

                                                                  Самолёт летит, крылья бантиком,

                                                                 Хорошо гулять с лейтенантиком.

           Стоящие за моей спиной две  тётеньки шепчутся, что платье на Зинке – это и не платье, а немецкая ночная рубашка, а она, дура, напялила и ходит.

            Зину перебивает Яша Кокин. Изрядно хмельной, выбрасывая немыслимые коленца, вращая круглыми орлиными глазами, он выдает частушку собственного сочинения о создателях Осиповского колхоза, один из которых – его родной отец:

                                                          - Сидит Кокин на берёзе, а Беспалов на ели

                                                             Всех в колхоз они согнали, а лаптей не наплели.

            Покачнувшись, он упал, но резво вскочил и выкрикнул ещё один куплет:

                                                          - Помидоры, помидоры, помидоры - овощи,

                                                             Из-за леса выезжает хрен на скорой помощи.

             Стройная, высокая Роза Пьянова пляшет цыганочку и поёт, обращаясь к кому-то в толпе:

                                                          - Ты цыган и я цыганка, оба мы цыгане,

                                                            Ты воруешь лошадей, а я ворую сани.

             На круг выскакивает кудрявый темноволосый парень и  пускается вприсядку у ног Розы.       

Взмахнув над ним платочком, она пропела:

                                                            - У милёночка мово кудри завлекательны,

                                                               На свиданье нынче с ним выйду обязательно.

Всю ночь на селе заливались гармони.

                                                                            Возвращение Лёни.

        Вскоре после Победы вернулся с войны наш Лёня, живой и невредимый. Пригнувшись под притолокой, вошёл в дверь в пилотке, гимнастёрке, запылённых сапогах. Белозубо улыбнувшись, сбросил вещмешок. Лида закричала:

         - Мама! Смотри, кто к нам пришёл!

  Бабушка, выскочив из чулана, ахнула, заплакала, бросилась к Лёне, чтобы обнять, но её простёртые руки были чуть выше ремня его гимнастёрки. Склонившись, он обхватил её широкими, как лопата, ладонями. Ростом он стал почти до потолка нашей кухни. На одном его крутом плече лопнула по шву гимнастёрка. Мы с Лидой повисли на нём. Прибежали Витя, Коля и Володя Кабины.

           Бабушка гремела ухватами у печки, доставая горшки с едой. Парни сидели за столом на лавках, громко разговаривали, перебивая друг друга. Смеялись, курили. Лёня достал из вещмешка награды.  Все притихли, рассматривая их. Спустя много лет, я узнала, что среди наград был Орден Красной Звезды. А тогда я не понимала, о чём говорят мои молодые дядьки. В кухне стояли клубы сизого дыма. Я убежала гулять.

            Вечером к нам заглянул Лёнин двоюродный брат, Анатолий Кабин, сын бабушкиного брата Дмитрия Ивановича Кабина. Их дом стоит на нашем порядке чуть подальше дома тёти Дуни. Анатолий – рослый, крепкий, голубоглазый, пышущий здоровьем, - известный в области футболист Ковровского «Металлиста».

          Лёня поведал, как он  попал в окружение, варил и ел сыромятные ремни, чтобы не умереть с голоду, похудел до состояния скелета, обтянутого кожей, как сквозь немецкие заслоны пробирался  к  своим, сколотив по дороге небольшую группу бойцов.

             Анатолий рассказал о своём старшем брате Вячеславе:

             - Ты помнишь, Славка был хорошим охотником, отличным стрелком. Мечтал о морской службе. Хотел служить на корабле «Маркиз». На этот корабль он не попал, но после призыва в 42-м стал морским пехотинцем. Воевал на ленинградском. Прислал три письма. В последнем от сентября 43-его года написал: «Идём в бой, не знаю, вернусь ли»… В этом бою он получил тяжёлые ранения. Умер в госпитале. Похоронен в братской могиле в городе Петрокрепость. Мать еле выжила. Слегла. Думали, умрёт.

            Помолчав, Анатолий рассказал о судьбах некоторых  других односельчан. Лёня спросил:

          - А жив ли Миша Клёпкин?

           - Жив, но ходит еле-еле, опираясь на две клюшки. Бог ему здоровья не дал, зато голова и руки золотые. На гулянках на гармошке шпарит, только держись, у девок до утра пыль столбом. Вон, ваша Лидка знает, тоже под его гармонь отплясывает. Он, как этот, едрёна корень, Ньютон что ли? Изобретатель. Веришь, нет? Построил паровую мельницу. От неё провода в дом протащил. Мальчишки наши ему помогали. Его мать, тётя Маня, топит печь не дровами, а электричеством от пара. Нажмёт на кнопку, чик-чирик, всё у неё в печке парится, жарится, варится. Бабы в селе ей завидуют. Из всей округи Мише тащат в ремонт гармони. Одну-две, веришь, нет? В баяны переделал. Паяет худые кастрюли, вёдра, тазы. У колхозников денег нет на покупку новых. Миша выручает, клепает всё старьё.

             Я знала, что фамилия Миши – Сидоров. «Клёпкин» - его прозвище.

             На следующий день была вечёрка в честь возвращения Лёни. Сельские девушки с интересом поглядывали на него, призывно отплясывали, вызывая на круг. Но он смолил цигарки, гоготал  с парнями.

              Утром, когда Лёня ещё спал, на полу под его одеждой, развешенной на стуле, я увидела фотографию, вероятно, выпавшую из кармана. Юная кудрявая светловолосая девушка. Глаза излучают свет и доброту. Улыбка милая и безмятежная. На обороте – дарственная надпись. Имя – латышское. Потом карточка долго хранилась у меня. Рассматривая её, я думала, что она похожа на молодую  Вию  Артмане, но красивее. А тогда я положила снимок в карман Лёниной гимнастёрки и застегнула на пуговку. Судьбы их не соединились. Много лет спустя, он женился на русской блондинке, но не такой красивой, как юная латышка.

                                                                     Дядя Саша Ларин.

             Тяжело контуженным вернулся с войны сын тётки Татьяны Лариной, дядя Саша. Его тело постоянно находилось в пляске Святого Витта. Дрожали руки с крупными прокуренными ногтями, дрожали ноги. Он не мог бриться и зарос до глаз тёмными бородой, усами, бакенбардами. Иногда силы покидали его и он сваливался на землю, где стоял или шёл. Я видела его лежащим на плотине пруда, во дворе его дома. Всё его длинное худое тело сотрясалось в конвульсиях, и не было сил подняться.

              Ещё до войны он женился и построил домик рядом с матерью. У него двое детей, примерно, моего возраста. Сейчас его дом, один во всём селе, выглядит неухоженным и сиротливым. Ворота и забор развалились, а починить некому. Пришедшие с войны герои-страдальцы в то время  не были в почёте. Мальчишки, которых дядя Саша пугал своим мрачным обликом, прилепили к нему непонятное прозвище «Болона».

                                                                                Лето.

            Пришло жаркое лето. Воскресный день. Кухонное окно распахнуто в огород. Снопы солнечного света лежат на подоконнике, стенах, полу. Ожили, стали яркими голубые обои, пестрые половики. Широкие половицы чистого пола отливают золотистым соломенным блеском.

             Я пристроилась на подоконнике, высунув голову в огород. Весёлая толпа разноцветных мальв нежится на солнце. Порхают бабочки, стрекозы, залетают в окно. Барсик охотится за ними, шлёпая лапой по стенам. Совсем близко боковые окна соседнего дома Лариных. Они обрамлены кружевом голубых наличников. На кухонном окне стоит самовар. Тётка Татьяна закладывает в него марлевый узелок с яйцами. Пока кипит вода для чая, в ней же сварятся и яйца.

              Пробегая из кухонного чулана на двор с кормом для кур в большом блюде, бабушка торопливо выкрикивает:

                - Валька, Нюрка, Лидка! Тьфу! Притка бы тебя взяла! Катька! Вздуй самовар.

                  Катя берёт медный ведёрный самовар, ставит его на пол, заливает воду. Железным лотком с длинной ручкой выгребает из печки жаркие угли и высыпает  в самоварную трубу. Надевает на трубу голенищем старый керзовый сапог и, как мехами, раздувает угли. Самовар пыхтит. Катя закрывает его конфоркой.

                   В передней Лида собирается гладить бельё. Она приходит в чулан с высоким чугунным утюгом. Ставит его на железку у печки, открывает крышку, достаёт совком угли, закладывает в утюг. Закрыв, она берёт его и бежит в переднюю. Вслед за ней из дырочек в крышке утюга летят искорки. Стопка белья большая, и Лида несколько раз прибегает за горячими угольками.

                   Покрутившись около Лиды, я снова иду на кухню, высовываюсь из окна, млею на солнце. В соседском окне появляется Инна, веснушчатая девочка с волосами прямыми и жёлтыми, как солома.  Это внучка тётки Татьяны, моя ровесница. Она приезжает к бабушке в гости. Отец Инны, дядя Коля, – партийный начальник.  Они живут на какой- то Красной Горбатке. Я не понимаю, как можно жить на Горбатке. Иногда спрашиваю Инну:

                 - А ты не сваливаешься со  своей Горбатки?

                    Она смеётся и говорит:

                 - Да там ровно. Просто так называется.

                   Мы перекликаемся  с Инной и договариваемся идти гулять. Идём на нашу усадьбу. Ещё её зовут гумно или зада. Чистые луговые травы волнуются под ветерком. Цветёт липкая тёмно-красная дрёма, плавясь на солнце смолкой.  Мы зовём её «куриная слепота» и верим, что от неё слепнут куры. Голубеет луговая бегония. Чашечки её цветков пронизаны розовыми жилками. Улыбаются ромашки, моргая белыми ресницами.  Островки розово-красного клевера источают медовый аромат. Повсюду рассыпаны, как голубые росинки, мелкие цветочки вероники дубровной. Звенят синие колокольчики, мелкие луговые,  и крупные, лесные.  Золотыми  веснушками освещают луг жёлтые лютики. По пути мы срываем и едим  мягкие игольчатые пучки дикого лука. Солнце жарко припекает голову. Ложимся в траву и смотрим в небо. По небу плывут белые, толстые, пушистые облака. Я говорю:

                   - Если бы была длинная-длинная лестница, мы бы залезли на облако и покатались.

                   - А как бы мы слезли? Спрашивает Инна.

Вдруг мою ногу что-то царапнуло. Приподнявшись, увидела неспешно ползущего по ноге очень большого чёрного жука. На его голове – круто загнутый рог. Спина в тяжёлом панцире. Я взяла его в руки и показала Инне. Она воскликнула:

                    -Какой страшный! И боязливо отстранилась.

Заключив жука в сомкнутые ладошки, я понесла его домой. Дорогой думала: «Положу в банку ватки, чтобы жуку было мягко, дам ему травки, листочков. Завяжу банку марлей. Я такого жука никогда не видела. На носу – рог. Носорог! Покажу Але Власовой и Наде Олонцевой. Им жук понравится. Они не такие бояки, как эта Инка». У дома  меня встретил Витя. Приоткрыв ладони, я показала ему носорога. Он воскликнул:

                    - Вот это зверь! Отдай мне!

Протянув руки, он хотел отобрать жука. Я убежала на усадьбу. Он бросился за мной. Бегала я быстро. Он долго не мог меня догнать. К нему присоединились Колька и Володька Кабины.  Устав убегать от них, юркнула на двор, чтобы спрятаться на чердаке. Там стояла лестница. Мальчишки забежали на двор, настигнув меня у чердачного лаза. На чердаке они отняли у меня жука и убежали. Оставшись одна, я собиралась заплакать. Взглянув по сторонам, забыла о слезах и о жуке.  Здесь было интересно. По одной стороне висели пучки дедушкиного табака-самосада. По другой – гроздья сухой рябины. В углу – прялка с большим окостеневшим гребнем для чесания льна.  Рядом, в ящике – веретёна. Как-то мама рассказывала, что до колхозов её родители засевали усадьбу льном. Цветение его было очень красивым. Усадьба превращалась в голубое озеро, волнуемое ветром.  Потом лён убирали, сушили, трепали, чесали, пряли суровые льняные полотна. Их отбеливали, расстилая весной по снежному насту.

                  А вот четырёхугольный деревянный ящик с сетчатым дном, обшитый внутри ватным одеялом. К углам его прикреплены верёвки, соединяющиеся в один узел, к которому пристроена большая пружина. Это колыбелька, люлька. После того, как я выросла, она была снята с крюка в передней и заброшена сюда.

                  Вот стопка книжек. Я взяла лежащую сверху. Стряхнула пыль. Присела на край люльки.  Читать я не умела. Стала рассматривать картинки. Голые по пояс люди, одинаковые, как близнецы, с  остроугольным чёрным глазом, с прямыми волосами до плеч, в высоких гребенчатых касках стоят на повозке с большими колёсами  и держат в руках луки.

                  На другом рисунке  - какая-то странная, небольшая приземистая, безрогая корова. К её вымени прильнули два голых мальчика. Вот чудно! У нас бабушка доит корову в подойник, переливает молоко в крынки, из них - в кружки, из которых мы пьём. А они пьют из сосков. Наверно, у них нет ни подойников, ни крынок, ни кружек. И нет одежды. Где они живут?

                   А вот странные бородатые мужики в длинных халатах и сандалиях на босу ногу или в коротких юбках до колен. Таких  я тоже никогда не видела.

                    Прихватив книжку, слезла с чердака и отправилась в своё гнездо на рябине. Вскоре ко мне пришли Аля и Надя. Они поднялись на дерево и устроились рядом со мной на толстых ветках. Мы разглядываем чудные картинки, дивимся на странных людей, а потом долго, мечтательно смотрим вдаль. Наверно там далеко, далеко за лесом живут эти непонятные люди.  Я говорю:

                     - Вырастем большие и будем путешествовать. Поедем за тридевять земель, за тридевять морей.

 Надя добавляет:

                     - Будем работать, купим велосипед и поедем все вместе. Одна за рулём, другая на багажнике, третья в тележке, которую привяжем к велосипеду.

 Аля спрашивает:

                     - А как же на велосипеде мы будем моря переплывать? И сама отвечает: Надо ещё лодку купить или плот построить.

Мы вздыхаем. Время так медленно тянется. Быстрей бы вырасти. Быстрей бы исполнилось 17-ть лет!

                       Небо потемнело. Собирается дождь. Мы слезаем с дерева. Бежим под крышу нашего двора. Оттуда кричим:

                     - «Дождик, дождик пуще, дам тебе я гущи,

                          Хлеба караюшку, свежую горбушку»!

Услышав нас, дождик становится проливным. Нам надоело стоять в пасмурном дворе и мы запеваем:

                       - Дождик, дождик, перестань. Я поеду во Рязань,

                         Богу помолюся, слезами зальюся»!

Как ни странно, вскоре дождик кончился. Засияло солнце. Над воротами двора – гнездо ласточки. Оттуда, встревоженная нашими голосами, вылетела мама–ласточка и закружилась над нами. В гнезде пищат птенчики, высовывая маленькие головки в чёрненьких шапочках. Мы подставляем лестницу к гнезду и любуемся на милых птенчиков. Маме-ласточке  говорим: «Не бойся, не тронем  твоих деток».

           Мы спрыгнули с лестницы. Появился Барсик и по лестнице шустро вскарабкался к гнезду. Мы тряхнули лестницу. Кот свалился на землю. Втроём уволокли и приставили лестницу к чердачной дверце. Кот сидел под гнездом, плотоядно облизываясь. Я взяла веник-голик и выгнала Барсика на улицу. Всё лето охраняла гнездо от рыжего разбойника. Птенчики выросли. На усадьбе ласточка учила их летать. Осенью семья ласточек умчалась к лесу и не вернулась. Наверно, они полетели туда, где живут голые люди, ездят на больших колёсах и пьют молоко из сосков безрогой коровы.

                                                      Болото, страсти-мордасти, пастухи.

          В летний зной мы купаемся на болоте. Это небольшой прудик на задворках в конце села, за домами  Олонцевых  и Малышевых. Один берег его весь в кочках, зарос осокой, камышом. Другой – открытый, пологий. Здесь мы сбрасываем свои платьишки, прыгаем в воду. Первое мгновенье она кажется холодной, а потом, – как парное молоко. Самое глубокое место – нам по шейку. Вода кишит головастиками, пиявками, жуками, лягушками. По поверхности воды, как по тверди, прыгают длинноногие крупные комары, белокрылые юркие мушки. На воду опускаются голубые, зелёные перламутровые стрекозы. Мы  называем их «коромысла». По берегу прыгают лягушки и противные зелёные бородавчатые жабы. Выпучив глаза, открыв рот и развесив зоб, они застывают, смотрят на нас, потом прыгают в воду или скрываются в камышах.

            Мы загребаем в ладони головастиков. Это чёрные круглые шарики с извивающимся, похожим на запятую,  хвостиком. Посмотрев на них, бросаем в воду. Будущие маленькие лягушки снова в своей стихии. Солнышко жарко печёт наши головы. Мы договариваемся «топить баню». Взявшись за руки, образуем круг и бьём по воде сцепленными руками как можно сильнее. Вокруг вздымаются столбы водяных фонтанов, которые обрушиваются на наши головы. Мы визжим и колотим по воде ещё сильнее. Устав «топить баню», вылезаем из воды и сидим на травке или ложимся головой на бережок, а тело погружаем в воду, и так лежим, болтаем о том, о сём. Вылезая из воды, обнаруживаем присосавшихся к телу жирных чёрных пиявок. Мы не боимся их. Просто снимаем и бросаем в воду. Обмываем те места на теле, где выступила кровь. На болоте торчим почти до вечера.

             Через Малышев прогон выходим на сельскую улицу, заходим  на пруд-поганец посмотреть, что там делается. На мокрых зыбких  мостках бабы стирают бельё, колотят его деревянными вальками. Мальчишки купают коней, сидя по пояс голыми на их спинах. Вокруг пруда ходят гуси и щиплют траву-спорыш. Вся сельская улица, за исключением песчаной плотины и пыльной дороги, покрыта, как ковром, этой  стелющейся зелёной травкой. Нет никаких диких зарослей, свалок, развалин, прорех между домами. Домики стоят дружно, плотными цепочками на всех порядках села. Уютно, чисто, благостно.

             Я прихожу домой. На ступеньках нашего крыльца сидят бабушка и тётя Дуня. Дожидаются, когда пригонят стадо. Вокруг ходят куры жёлтые, рябые, коричневые, мохноногие, хохлатые. Среди них – два петуха с гребнями, как  алые короны. У одного – высокий гребень кокетливо свисает набок, как будто он в берете, сдвинутом на одно ухо. У другого – гребень низкий, широкий, с зубчиками в несколько рядов, махровый, как роза. Их выгнутые серпом пышные хвосты переливаются золотыми, зелёными, красно-коричневыми тонами. Но вот они устроили бой. Победил петух тёти Дуни, тот, что с гребнем, как роза. А наш постыдно бежал и спрятался на дворе. Бабушка говорит:

        - Придётся нарушать нашего петуха. Больно робок. Твой завсегда забивает.

        - А мой – злой, как собака. Надоел дьявол. Корм даю курам, а он меня в ногу с разбегу долбает.  Давеча палкой его огрела. Еле оклемался. Теперича выхожу кормить в валенках. Хошь, тоже нарушай.

             Посмотрев на меня, взлохмаченную, с грязными подтёками на лице, с ногами в чёрной болотной жиже и дорожной пыли, бабушка посылает на пруд, вручая большое ведро:

          - Налей, скоко донесёшь. Умоешься на сон грядущий, а то чумазая, как анчутка, страсть глядеть.

             Приношу воду и обмываюсь здесь же, у крыльца. Вода очень холодная, обжигает разгорячённую зноем кожу. Вскоре приходят ощущения бодрости, радости. Я усаживаюсь на ступеньки  рядом с бабушкой. Нежусь в лучах клонящегося к горизонту солнца. Райское блаженство разливается по телу, наполняет душу. Любуюсь луговой бегонией, растущей у крыльца. Соцветия её цветов-чашечек горят на солнце голубыми лампадками, привлекая пчёл, бабочек, шмелей. Бабушка говорит:

             - Умаялась, бедная, набегалась. Посиди маненько, отдохни. Щас пригонят коровку, я её подою, налью тебе парного молочка. Вот токо хлебушка нету.

             Я не собираюсь никуда идти, ожидая продолжения беседы бабушки и тёти Дуни. Тётя Дуня начинает:

            - Слышь, Стеша, вчерась  я ходила на Шишкино по грибы и встрела у гамазеи Польку Данилову. Она сказывала, что бабка Домна навела порчу на соседскую, Марьину, корову. Вызывали ветеринара Посыпкина. Он сказал: «Велика хвороба. Как бы не пала корова-то». Марья ревёт. Чем детей кормить будет. У ей их пятеро.

           - Ну, Дуняшка, можа, и не Домна тута, а просто приболела корова-то.

           -Нет, Стеша, люди-то знают, Полька сказывала. Зинка Малыгина гуляла с парнем. В 12-ть часов ночи шла мимо Шигановой бани. А на пороге-то сидит Домна, голая, тощая да горбатая. Волосья седыя распущены, меж имя – горб. Скоблит она ступни большим ножом да чтой-то шепчет, да чтой-то швырят в сторону Марьина двора. А утром и заболела у Марьи корова.

          - Можа, просто припозднилас Домна с мытьём-то.- Защищает бабушка Домну, дабы не судить.

          - Ну, што ты! Про Домну-то и преже знали. Не помнишь, рази, как она овец у Жирновых уморила? Поссорилас  ноне с Агафьей, а назавтрево у ей овцы заболели и пали.

            - Про ето я слыхала. И то правда, нонче век настал такой смутный. Бывают страсти всякия  и чудеса. – Сдаётся бабушка. – Вон я, молодая была, с работы как-то шла, с фабрики. Август стоял. Вёдро было.  Вдруг потемнело всё. Сзади, слышу, будто тройка скачет да колокольцы звенят. Оборотилась, а никого нету. А колокольцы совсем рядом и лошади явственно цокают и возница гикает. А никого не видать. Вдруг вихрь великий, чёрный до неба взвился. Кусты полегли. Дерева приклонились долу. Меня  наземь толкнуло. Лежу ничком и слышу: тройка мимо скачет и ветром меня обдаёт. Подняла голову, смотрю на дорогу. Столп огненный промчался и всё стихло. Ну, рази ето не чудеса? И кака сила их насылает?

          - Чай не от Господа оне.- Замечает тётя Дуня.

 Наступила тишина. Все были под впечатлением рассказа. Тётя Дуня прервала молчание:

           -  Стеша, дай взаймы пять поленец. Надо картох сварить. Мои-то ленятся дров наколоть. Колька по вечёркам шляетца, а Володька с плотниками обретаетца.

          - Бери, скоко хошь. Витька, чай, наколет.

 Её надежды на Витю часто не сбываются. У него в 17-ть лет – иные интересы. Нередко бабушке приходится самой колоть дрова. Лёня в это время уже строил Волго-Донской канал.

         В конце села, со стороны Шишкина, появляется стадо коров. Слышны резкие окрики пастуха и щёлканье его длинного кнута. Стадо приближается. Впереди – огромный, рыже-коричневый колхозный бык Ромка с металлическим кольцом в носу. Изо рта падает пена. Глаза – в красных прожилках. Вид свирепый. Когда он проявляет интерес  к прохожим или смещается в сторону домов, пастух кричит на него и щёлкает страшным бичом. Ромка слушается и занимает своё место впереди стада, посредине. От стада отделяется наша красная корова Зорька. Бабушка осматривает её: в порядке ли, нет ли где ранки. Гладит, приговаривая: «Матушка, кормилица наша». Она обмывает вымя корове и доит её у ворот двора. Молочные струи мелодично звенят о дно подойника: «Дзинь, дзинь, дзинь».

         На следующей неделе – бабушкина очередь кормить пастухов. Она вздыхает, переживает, хлопочет, придумывает, как- бы не оплошать перед пастухами. Надо приготовить обед не менее, чем из семи блюд, выставить самогонку, брагу, сделать так, чтобы было не  хуже, а лучше, чем у соседей. Вся наша семья сидит на картошке и молоке, а пастухам – яйца, творог, жбанник, кисель, окрошку, пироги с грибами и ещё и ещё  что-то. И вот наступил ответственный день. Пастух и подпасок сидят за столом очень довольные бабушкиным обедом. После долгого сиденья красные, распаренные, медлительные встают с лавки, засовывают в карманы остатки пирогов, приговаривая: «Енто в луга на завтрево сгодится. Ну, благодарствуем тебе. Как завсегда, скусно, сытно». Пастух берёт из угла свой кнут с бичом, намотанным на кнутовище, снимает с гвоздя замызганный  брезентовый  плащ,  сворачивает, перекидывает через руку. Спина его рубашки тёмная от пота. Подпасок тоже сильно «взопрел». Пот струится ручейками по их лоснящимся лицам. Бабушка обращается к пастуху:

        - Уш, я прошу тебя, Кузьма, ты сбереги кормилицу-то мою, присматривай за ей.

        - А то, как же? Смотрим. Не сумлевайся, Степанида Ивановна. Ну, прощевай!

Отведя свой черёд кормления, бабушка вздыхает с облегчением:

        - Ну, теперича ко мне не скоро!

           Как-то во время  посиделок на крылечке я спросила :

          -  Бабушка,  а что такое Шишкино?

          - Ето лес за гамазеей, хде ране была деревня Шишкино. Сказывают, што при царе ей владел  помещик. Он проиграл деревню в карты Муромскому помещику. И Шишкино ето с домами, мужиками, бабами, детьми, со скотом и скарбом перевезли в Навлянку  Муромского уезду. А за гамазеей нонче – пустой лес, который зовётся Шишкино. Сказывают, што  дом Паршина Василия – ето устоявшая, перестроенная часть помещичьего дома. Дом был большой, длинный с террасками, столбами белыми.

                                                                     Валентина  Жирнова.  

              - В середине  противоположного порядка жила та самая Агафья Жирнова, у которой бабка Домна уморила овец. Агафья – тоже бабушкина подруга и родственница. Её муж и свёкор были шафёрами на свадьбе моих бабушки и дедушки. Дочь Агафьи, двадцатилетняя Валентина, работала в годы войны казначеем в сельсовете. Время было трудное, зарплата ничтожная. У Валентины обносилась юбка и разлезлись чёсанки.  Она копила на новые, но немного не дотягивала. Решила позаимствовать из кассы до получки 45 рублей. Через два дня нагрянула неожиданная ревизия. По поводу недостачи возбудили уголовное дело. Казначея судили в сельском клубе судьи из города. Определили 8 лет лишения свободы. Отбывала срок в женской колонии. Один её ребёнок, мальчик, умер в неволе, где и был зачат. Со вторым, девочкой, Валентина вернулась в село. Правая щека её была изуродована шрамом. Осколком стекла её полоснула рецидивистка-воровка из ревности к конвоиру.

                                                                  Дядя Митя Малышев.

           В любое время года, в любую, даже самую собачью, погоду на сельской улице появляется высокий, худой старик с длинной тощей бородой. Круглые очки – в металлической оправе. Фетровая шляпа неопределённого цвета с вислыми полями служит ему головным убором и зонтом одновременно. В руках – сучковатая отполированная палка с выгнутой ручкой. На плече – большая сумка. Это почтальон дядя Митя Малышев, отец моей подруги Фаи Малышевой. Он обходит не только Осипово, но и другие окрестные деревни.

            Дом Малышевых – в конце нашего порядка, у пруда-поганца, добротный, большой, на высоком фундаменте. (Стоит и поныне.) У дяди Мити – 12 детей. Шесть из них от первой, рано умершей, жены и ещё шесть – от второй, Анны. Фая – самая младшая в семье. Мать её умело ведёт домашнее хозяйство, содержит семью,  дом в чистоте и порядке. Каждый из детей имеет строго-определённые обязанности и неукоснительно их выполняет. Тётя Анна одинаково добра, ласкова как с родными, так и неродными детьми. Все 12 детей находят в доме тёплый привет, любовь, заботу, в том числе и повзрослевшие дети от первого брака дяди Мити. Всем хватает места в доме, все летят сюда на огонёк.

            Бабушка и тётя Дуня, истопив печки, сидят на нашем крыльце. Приблизившись к дому, почтальон их приветствует:

          - Доброго вам здоровьица! – Он слегка кланяется, приподнимает шляпу

          - Здрастуй, Митрий Ваныч! Опять в поход собрался? Штой-то долгонько ты нам писем не приносишь. – Ответствуют соседушки.

           - Тебе, Стефанида Ивановна, - письмецо от сынка твоего Александра с Сахалина, из города  Холмска. – Он вручает обрадованной бабушке конверт. – А тебе, Дуняшка, всё отписали. – Говорит дядя Митя и идёт по селу дальше.

             В марте 1942-го года муж тёти Дуни, дядя Вася, был призван на фронт. В апреле этого же года погиб в бою. Тётя Дуня получила «похоронку». В 34 года осталась вдовой с двумя сыновьями-подростками. Был дядя Вася высоким, русоволосым, голубоглазым балагуром и песенником. Работал в колхозе на конном дворе конюхом. Невесту, Авдотью, присмотрел себе в деревне Рагзино, белолицую, синеокую, с тяжёлыми чёрными косами, словно сошедшую с полотна художника.

              Бабушка как-то вспоминала:

            - И хороша же ты была, Дуняшка, когда тебя в подвенечном платье привезли из Рагзина! В церкви шепталис: «Невеста – красавица», да и Василий был недурён.

            - Да, - вздыхала в ответ тётя Дуня, - а теперича  што с нами сталос…

               Поникшая тётя Дуня загрустила. Бабушка вертит в руках конверт, рассматривая его и так и сяк.  Что в нём? Какие вести? Но никто из нас троих не умеет читать.

            - Вот Лидка из леса придёт, прочитает. – Успокоилась бабушка.

Вскоре пришла Лида. Из письма мы узнали, что Шура жив, здоров, собирается в отпуск к нам, в Осипово.

                                                                         Дядя Шура.

           Дядя Шура – самый старший из всех бабушкиных детей. Русоволосый, светлоглазый, он один похож на мать. Все остальные – в отца, темноволосые, кареглазые, за исключением тёти Вали, у которой – чёрные волосы, но синие глаза.

           Подростком 14-ти – 15-ти лет Шура завёл гончую собаку по кличке Трубач и слыл на селе заядлым охотником. Как-то он добыл серого зайца. Шкурку выделали. Бабушка сшила охотнику круглую шапку и сказала:

         -Вот тебе кубанка, носи на здоровье, чтобы износу ей не было.

Шура понял название по- своему: «буханка» и так называл свою шапку. Самого Шуру товарищи его, ловкие на язык, прозвали «Санька-бухан». Прозвище надолго закрепилось за ним.

           До призыва в Армию Шура работал на Ковровском заводе имени Киркижа. (Бывший завод Инза, в войну – завод №2, в настоящее время –  имени В.А. Дегтярёва). С 1933 по 1940 год он служил срочную на подводной лодке в Ленинградской Флотилии Военно-Морского флота. Вернулся со службы с широкой седой прядью в русых волосах. На расспросы встревоженной матери отвечал:

          - Мне уже скоро четвёртый десяток, мама, пора седеть.

Потом он рассказал, что случилось на самом деле. Как-то его подводная лодка, погрузившись на заданную глубину, не смогла всплыть. Многочисленные попытки поднять лодку не увенчались успехом. Экипаж испытывал кислородное голодание. Решили выходить через люк в спасательных жилетах. Но не смогли открыть задраенный люк. Среди членов экипажа началась паника. Некоторые лишились рассудка. Другие готовились к мучительной смерти. Многие потеряли сознание. Стойкие продолжали действовать. В самый критический момент удалось поднять лодку и открыть люк.

            В годы войны и много лет спустя,  дядя Шура жил на Сахалине, в городе Холмске. Работал на электростанции электриком.

                                                           Чрезвычайное происшествие.

           Тётя Дуня продала корову, чтобы приодеть повзрослевших сыновей. Купила им шевиотовые костюмы, полуботинки, гармонь. Вечером бабушка и тётя Дуня сидят на крылечке, провожают взглядом Колю и Володю в новой одёжке-обувке на гулянье в деревню Игумново. Бабушка замечает:

        - Парни-то каке видны у тебя стали.

Тётя Дуня улыбается:

        - Одень пенёк и будет – паренёк. Она кричит вслед сыновьям: - Ведите себя аккуратно, домой пораньше ворочайтесь.

       - Да, ладно, маленькие мы что ли?! – Буркнул кто-то из них.

          Назавтра утром, когда бабушка ставила на стол завтрак, чугун с картошкой, распахнулась дверь, вошла плачущая тётя Дуня, повторяя одно и то же:

        - Ай, и што  содеялос! Ай, и што содеялос!

Витя поставил ей табуретку. Бабушка сказала:

         - Рассказывай, Дуняшка, што стряслос?

        - Парни-то мои воротилис голые с гулянки-то: ни костюмов, ни обуви, ни гармони. Припозднилис тама, выпили изрядно. Ночью стали домой ворочатца, да в лесу-то и заснули. Утром очнулис на дороге в трусах да в майках. Вот тебе и коровушка наша ушла.

          Поохав, бабушка сказала:

         - Не реви, Дуня, хорошо,  што  живы осталис. Чай, старая одёжа  есть, голые ходить не будут. А прокормитца и без коровы можно. На скотину ноне кормов не напасёшьса. Не реви. Садис с нами, картошку тушёну поешь да чайку со смородиновым листом испей. Можа, и  полегчает тебе. Табуретку-то к столу придвинь.

 Тётя Дуня перестаёт плакать и говорит:

          - Спаси тя Бог, Стеша, завсегда добро слово найдёшь. Пойду, уш, я. Мои-то не кормлены ищо. Да и тоска их берёт. – Она уходит.

           - Ай, Дуняха, бедная, бедная! Как теперича жить-то будут! Ни одёжы, ни коровы. Вот, Витька, не надо выпивать-то. До добра это зелье не доведёт. Кабы они тверёзые ворочалис, не раздели бы их. Сходи ты к им да утешь парней, чай не чужее.

                                                                            Лампея.         

           Летняя жара установилась прочно и надолго. Утром по селу бегает колхозный бригадир тётя Лампея, заходит в избы, собирает людей на работу. Бабушка зовёт её «Лампейка». Это старшая дочь тётки Татьяны Лариной. Живёт она отдельно, в своём доме. Евлампия – вдова покойного Николая Бардина, который умер перед войной, став причиной собственной смерти. Был он единственным сыном добропорядочного, уважаемого сельского лавочника. Получил образование. Работал контролёром-ревизором в районном КРУ. Степенная монотонная жизнь была ему не по нраву. Сердце его жаждало романтики, путешествий. Оставив семью, он уезжал то на соляные копи, то на золотые прииски. Побывал на Крайнем Севере, в Горах Урала, на Памире. К зиме возвращался домой с возом всякого добра. Весной уезжал снова. Через несколько лет кочевой жизни он пристрастился к алкоголю. Домой возвращался нищим оборванцем. Дома пропивал всё, нажитое родителями и своим трудом. Пропил отцовскую библиотеку, в которой были старинные духовные книги, иконы в дорогих окладах, зеркала в резных рамах, картины, мебель, всё ценное, что было в доме. Потом стал менять на спиртное свою одежду. Ходил зимой и летом в рваном овчинном полушубке. Его компаньоном был печник Васяга, известный на селе забулдыга.

               Однажды весной, когда дом был пустым, а на дворе из всей живности остались коза и петух, Николай свёл со двора и продал козу. Купил много вина, залил его в самовар, зажарил петуха, пригласил Васягу. Они долго пировали. Когда Васяга ушёл, вернее, уполз, Николай облил свой дом керосином, поджёг его, плеснул горючим и на себя, залез на печку. Сельчане, завидев пожар, прибежали к дому, пытались проникнуть в него через дверь, но она оказалась запертой изнутри, на стук никто не отвечал. Мужики во главе с учителем сельской школы Михаилом Ивановичем Савельевым залезли на крышу, подняли листы кровельного железа, проникли внутрь через чердак. Вытащили обгоревшего хозяина. Он стонал, корчился от боли. Нужен был холод. Положили его в лужу. Николай кричал только одно:

                   - Дайте мне водки! Дайте мне выпить!

Погорелец стал зябнуть в луже. Его перенесли в дом соседей Осокиных, затем увезли в больницу, в город, где через три дня он скончался. Дом пострадал внутри, но выстоял. Колхоз и сельсовет помогли Лампее, оставшейся с четырьмя детьми, привести жилище в порядок.

                   Лампея – высокая, рыжеволосая, веснушчатая, очень худая, как бы иссушённая солнцем. На полевые работы вышли только пять баб. У дома тёти Дуни на старой толстой берёзе висит большая железная болванка в форме гигантского гвоздя шляпкой вниз. Рядом на длинной верёвке подвешен металлический стержень. Лампея подходит к берёзе и долго, настойчиво стучит стержнем по болванке. Звон на всё село: Бумм! Бумм! Бумм!... Как вечевой колокол. Бригадир созывает народ на колхозные работы. В колхозе – одни бабы да несколько старых или увечных мужиков. Работают за трудодни, которые Лампея в своём журнале отмечает палочками. Так и говорят: «работаем за палочки». На трудодни ничего не выдают. Колхозные закрома пусты. Работников не хватает.  Подросшая молодёжь или немногие вернувшиеся с фронта не хотят гнуть спину задарма, уходят в город, на заводы. По зову «вечевого колокола» к берёзе подошли ещё несколько баб. Но этого мало. Лампея снова бегает по домам, просит, упрашивает каждого. Прибегает и к нам.

          - Стефанида Ивановна, выйди, ради Бога! Совсем некому работать!

Бабушке – 60 лет. Она имеет право не выходить, но идёт в поле. Возвращается еле живая. Прихватив от порога какую-то одежёнку под голову, сваливается в кухне на лавку. Полежав немного, встаёт, умывается, чистит картошку, приносит дрова, топит печку, готовит ужин. Завтра она снова по зову Лампейки пойдёт в поле под палящее солнце, чтобы окучивать картошку, полоть свёклу, морковь, шевелить сено, сгребать его в стога, жать злаковые, вязать снопы, нагружать их на воз и ещё и ещё  что-то. Так же придёт, шатаясь от усталости и зноя.

           Как-то бабушка вспоминала время организации колхозов. Ей было жалко расставаться с своим хозяйством, родной коровушкой, лошадкой. Ходили слухи, что обобществят всё, даже кур. А дедушка, будучи большевиком, сразу же записался в колхоз. Бабушка пошла и выписалась. Дедушка снова записался. Бабушка выписалась. Так было три раза. Когда почти всё село записалось в колхоз, а мелкий скот, коров и кур не обобществили, записалась и бабушка. С тех пор хозяйство стало колхозным. Будучи безотказной, энергичной, работящей, она отдала колхозу много сил и здоровья.

             Я часто думаю: было бы справедливо установить на селе памятник с именами героических страдальцев-колхозников, которые в тяжёлые годы войны вывозили сельское хозяйство на себе, подвергаясь бесплатному рабскому труду, нещадно растрачивая здоровье. Они не имели даже пенсии.

                                        Воспоминания моей мамы о семье Бардиных,

                                         о страстной и мучительной любви Лампеи.

   Отец Коли Бардина, Алексей Павлович, занимался торговлей, имел лавку в Осипове. Её низенький бревенчатый домик с двумя оконцами стоял на месте современного магазина, у церкви. Алексей Павлович был приятным человеком. Всегда опрятно одет, аккуратно подстрижен, добрые серо-голубые глаза, небольшая седеющая русая бородка. Он уважительно относился к покупателям и людям вообще. Односельчане выделяли его из простого люда и почитали, как учителя или работника сельсовета.

              Дом Бардиных большой и красивый. В нём – четыре комнаты и кухня. Снаружи обшит тёсом. Веранда, наличники, карниз –  резные, ажурные. Над окнами – узорчатый балкон с резными столбиками, где добрый лавочник и супруга его, Марья Федосьевна, после бани пили чай, любуясь церковью, прудами. Дом покрашен краской хорошего качества и с момента постройки его в 19-ом веке до середины 20-го века простоял весёлым, светло-зелёным.

               Девчонкой я ходила в этот дом, дружила с дочерью Бардиных, Феней. В доме была хорошая старинная мебель, шкафы с книгами, иконы в окладах с каменьями, большие зеркала в рамах с вензелями, живописные картины.

                В магазине Алексея Павловича мне тоже всё нравилось. Под потолком – связки копчёных колбас. На полу – бочки с солёной рыбой. Я запомнила широкую рыбу палтус, разрезанную вдоль и пересыпанную крупной солью-бузуном. На полках заманчиво разложены конфеты, пряники в красивых коробках и в стеклянных банках. Нам это никогда не покупали. Мы довольствовались тем, что приносил папанька с получки. Алексей Павлович торговал до 20-22-го года. Потом магазин экспроприировали и он стал собственностью сельсовета.

                Феня Бардина вышла замуж в село Клязьминский Городок. Прожила там благополучно всю свою жизнь. Её муж был неплохим человеком.

                 Сын Николай женился в 1925-ом году на нашей соседке, Лариной Евлампии, которую все звали Лампейкой. Некрасивая, но мечтательная, она постоянно читала романы. На вечёрках и танцах не бывала. Она полюбила Колю Бардина, а тот  не обращал на неё внимания. Он был высоким, крепким, красивым паренем. Владел бухгалтерским делом, но в селе не работал, периодически уезжал в какие-то старательские артели, то на золотые прииски, то на соляные копи. Побывал на Памире, на Колыме, в Соликамске. Лампейка писала Николаю записки и заставляла меня, 10-тилетнию девчонку, относить их  адресату. При этом строго наказывала: после того, как я вручу записку, не уходить, а стоять и ждать ответа. Всякий раз я долго ждала, но никакого ответа не было, ни устного, ни письменного. Лампейка расстраивалась, огорчалась. Я служила почтальоном и не могла отказаться, потому что Лампейка по просьбе мамы шила мне платьица. Потом Лампейка передавала через меня своему Коле пачки папирос, но ответа тоже не было.

                Позднее они всё-таки сблизились и в 1925-ом году обвенчались в Осиповской церкви. Свадьбу играли в доме Бардиных. Односельчане переговаривались о том, что Лампея вышла в большой и богатый дом. Молодые супруги нажили одного за другим четверых детей: Юрия, Надежду, Зою, Игоря. В помощь Лампее наняли няню для детей. Николай по прежднему пропадал в разъездах. Появлялся в предзимье, весной снова исчезал. Вернулся он в конце своих странствий  законченным  пропойцей-алкоголиком. Лампейку он часто избивал, выгонял из дома с детьми. Она убегала к своей матери и жила у неё пока буря не стихнет. Однажды Николай в пьяном угаре выбросил из окна своего 6-тимесячного сына Игоря. К счастью, мальчонка уцелел, получив лёгкие ушибы и ссадины.

               Перед войной, пропив всё имение, Николай поджёг дом и себя. Когда скончавшегося Николая привезли домой из больницы, несчастная Лампея горько плакала и кричала: «Коля, милый, что ты наделал?! Ведь я тебя любила и жертвовала для тебя всем, даже детьми»!

                В это время Алексея Павловича и Марьи Федосьевны уже не было в живых. Они умерли в конце 20-тых годов.

                  В лихом 1941 году Лампея, оставшись одна с четырьмя детьми, стала работать в колхозе бригадиром. До этого она никогда, нигде не работала. После войны продала свой большой дом колхозу. В нём расположилось правление Осиповского колхоза «Достижение». На часть вырученных денег она купила небольшой домик в Осипове. Потеряв мужа, Лампея, как бы окаменела, создавалось впечатление, что в ней исчезла жизнь, она превратилась в механического робота. После смерти Лампеи в её домике поселилась её дочь Зоя. У неё квартира в Коврове, но она постоянно живёт в селе.

                                                      Моя встреча с Зоей Бардиной.

В 2006-ом году я встретилась с Зоей Бардиной, побывав в её безупречно чистеньком Осиповском  домике. В беседе коснулись трагического прошлого их семьи. Зоя рассказа

- Мама долго скрывала от нас, детей, где похоронен отец, несмотря на наши настойчивые, периодические просьбы показать его могилу. Но незадолго до смерти, в конце 90-ых годов, она  повела  нас  на  кладбище и показала место его упокоения. Когда мама осталась с нами одна, она почувствовала, что в нашей бедности, обездоленности виновен отец. Это заглушило её любовь к  нему  и она стала мстить  ему, пытаясь стереть  саму память о нём. Пусть и дети не  знают, где он лежит, будто его и вовсе не было. Но в последний год своей жизни она простила его и молилась о спасении его мятежной души.

Я спросила:  остались ли у тебя какие–то старые вещи или фотографии семьи?

- Чудом уцелел в пожаре портрет бабушки.

Она принесла и показала большой, плохо сохранившийся живописный портрет Марьи Федосьевны, выполненный бесталанным художником. Простенькая, аккуратная, худенькая старушка.

Вот и всё, что осталось от имения рачительного и почтенного Алексея Павловича Бардина.  Как у Чехова, сначала рождаются Толстые и собирают богатство, а потом рождаются Тонкие и его распыляют.

                                                                  Медведка.

Как-то, вылезая из подпола (подполья) с ведром картошки, бабушка сказала:

 - Картох-то чуть-чуть осталос, а до новых ищо дожить надобно. Бабы берут в колхозной траншее гнилую картоху опосля зимнего хранения. Из неё можно оладьи печь. Лидка, возьми тачку да ведро с лопатой, накопай картохи етой, а то и есть неча будет.

Лида с тачкой пошла на зада Шароновой усадьбы. Я увязалась за ней. В траншее – тёмная вонючая смесь гнилой картошки с землёй. Лида лопатой достаёт эту массу и стряхивает в ведро. Я болтаюсь рядом. Вдруг вижу в траве противное ползущее существо. Длинное, с мой палец, толстое, мохнатое, полосатое, всё в колючках, лапках, усиках. Не украшают его и прозрачные крылья, а, как бы подчёркивают неуместность их здесь, на этом странном уроде. Ничего подобного до сих пор я не видела, испугалась, страшилище было близко.

- Лида, кто это? Не притка  ли? – Спросила я, указав на урода.

 - Не бойся. Это не притка, а медведка. Она не вредная.

- Но почему она такая страшная? - Такая уродилась.

Медведка… По мохнатости похожа на медведя. Маленький медведь. Медведку я видела один раз в жизни, но навсегда запомнила это странное насекомое.

Мы привозим гнилую картошку домой. Бабушка её многократно промывает. Остаётся почти один крахмал. Из него она печёт безвкусные синевато-серые оладьи, негнущиеся, когда остывают. Их зовут «шлёп-на-шлёп». В некоторые дни по три раза (завтрак, обед, ужин) бабушка выставляет на стол только эти оладьи. Стараясь что-то дополнить к тоскливой еде, она два раза в день, утром и вечером, подпираясь батогом,  с  мерной  коробицей  ходит  за грибами. Сама она обессилела от плохого питания  и лесные походы совершает с трудом.

                                                                               Зорька.

            Стало трудно содержать корову. Одному Вите не справиться с покосом. После долгих, тягостных раздумий бабушка решила продать корову Зорьку. Встала в четыре часа утра, тихо плакала, причитая:

         - Матушка ты моя, кормилица, да как я буду с тобой расставатца-то?!

Погоревав, она привязала к  Зорькиной шее верёвку, повела  в Ковров, на базар. Оттуда вернулась одна. Долго сидела на крылечке, вытирая фартуком слёзы.

           На следующий день, когда мы кормили кур у двора, к дому подошла  Зорька с обрывком верёвки на шее. Бабушка бросилась к ней, обняла, снова заплакала. Зорька прогостила у нас несколько дней. Потом за ней пришёл хозяин, увёл нашу Зорьку навсегда. Мы стали есть «шлёп-на-шлёп» без молока, с чаем. Иногда бабушка подавала к чаю свёклу, напаренную в печке, сладкую, как мармелад.  Катя напомнила мне:

          -  Когда тебе было годика три, ты любила такую свёклу и звала её «патюпка», помнишь?

           - Нет. А почему «патюпка»?

          - Это у тебя надо спросить.

                                                                        Конец света.

           Как-то в жаркий день я лежала на усадебном лугу и смотрела в небо. Цветы и травы, волнуемые ветром, касаются моего лица. На голубом небе – кучевые облака. Они превращаются то в медведя, то в крокодила, то в гигантского петуха. Иные – словно куча мягкого белого пуха. Вот бы туда забраться!  Полежать, посидеть, поплыть над землёй далеко, далеко, рассматривая сверху города, моря, сёла, реки, разных людей и зверей. Можно рукой касаться голубого неба…

           Вдруг по небу, нарастая, покатился неестественный, незнакомый мощный трубный гул. Солнце надо мной закрыла огромная, железная зелёная птица с какими-то знаками на крыльях. Она летит очень низко. Гул – воинственный, тревожный, громкий. В голове мелькают догадки-воспоминания: «По небу полетят железные птицы, протрубит Ерихонская труба»! Обеспокоенная, вскакиваю с земли. Птица удаляется, постепенно уменьшаясь, увлекая за собой гул. На голубом небе появляется множество белых рассеянных знаков, чёрточек, зигзагов, закорючек. «На небе появятся  письмена»! – С нарастающей тревогой вспоминаю я. От горизонта, с той стороны неба, куда улетела птица, разливается свинцово-серый мрак. Он зловеще приближается, поглотив солнце. В голове выстраиваются, дозревают страшные слова из зимних рассказов: «Воцарится мрак. Явится Антихрист. Все погибнут. Настанет конец света». В смятении, ужасе я заметалась по лугу, ища укрытие. Мелькнула мысль, что не увижу маму, бабушку. На лугу, кроме небольших кустиков, нет ничего, похожего на укрытие. Сунула голову в кусты. Они были низкие, тесные. Я не могла залезть в них всем телом. Встала на четвереньки, спрятала голову, прижавшись к земле лбом. Закрыла глаза. Почувствовала, что платье задралось на голову. Но так было лучше. Оно укрывало голову, и я не видела ужаса происходящего.

             Вдруг кто-то потянул меня за трусы. В голове горячей молнией пронеслось: «Антихрист»! Ещё бы немного и я умерла от страха. Но послышался знакомый голос Гальки Шлюндиной:

           - Ты от кого здесь прячешься? Вылезай, я тебя по трусам узнала!

Открыв глаза, я стряхнула с головы подол платья, увидела солнечный свет, улыбающееся лицо Гальки, и мне стало весело. Грозная туча уплыла в сторону. Мир – светлый, радостный, жизнь продолжается!

           - От кого ты пряталась? – Снова спросила Галька.

          - Я не пряталась, искала жука. А давай, кто первее  добежит до рябины! – И мы помчались наперегонки.

                                                                                  Школа.

         Осенью 1946 года я пошла в 1-ый класс Осиповской четырёх – летней школы. Это старенький одноэтажный деревянный домик у чистого пруда. С  одной стороны школы – клуб, с другой – сельсовет.  Напротив – церковь и магазин.

         Осень выдалась очень тёплая. Я надеваю красное маркизетовое платье в белый горошек с рукавами-крылышками, с оборкой по подолу и бегу в школу по песчаной плотине пруда. Ветерок лохматит мои чёрные стриженые волосы. Платье, отражаясь в зеркале пруда, плывёт за мной красным облаком. Никто не провожает, никаких букетов. Всё просто. Наша учительница – Мария Акимовна Мурзина. Ей – лет за тридцать, но мне она кажется старушкой. Её муж – Пётр Иванович Мурзин. На его висках – седина. Оба они возвратились с войны. Живут в домике-сторожке в церковной ограде.

           Мария Акимовна – добрая, спокойная, но блёклая, с невыразительным лицом. Бесцветные волосы с прямым пробором на темени схвачены на затылке в жидкий узелок, прикрытый чёрным бантом-бабочкой. Она носит серую, в белую полоску, блузку с длинным рукавом и чёрную юбку. Иногда она надевает зелёное  в серую клеточку шёлковое платье-халатик с отложным воротником  и рукавом  на манжете. Почему-то мы называем это платье пыльником. Под её руководством выводим кривые палочки, буквы, читаем по слогам букварь:

            «Мама мыла раму, Маша мыла Милу». Это многократно повторяется с пыхтеньем и запинками  почти каждым из одноклассников изо дня в день. Мне наскучили, опротивели и мама и рама, и Маша и Мила. Больше из наук первого класса я ничего не помню. Ах, нет! Был ещё урок пения. Мария Акимовна под гитару тоненьким голоском пела:

              - Посею-ль я, посею-ль я лён-конопель, лён-конопель,

               Повадился, повадился, повадился, повадился

                 Вор-воробей, вор-воробей».

  И мы вторили ей хором: «Лён-конопель, лён-конопель, вор-воробей, вор-воробей».

   Это было немного лучше, чем мыть раму, но тоже быстро надоело. А в окно заглядывает солнце, виден пруд. Когда заканчиваются уроки, я хватаю свой букварь, тетрадки, запихиваю их в сумку, беру  чернилку в мешочке на верёвочке и пулей выскакиваю из школы. Мой бег по плотине домой ещё стремительнее, чем в школу.

            Забежав в кухню, широким размахом с порога швыряю сумку. Из неё вылетает содержимое и рассыпается по полу, долетев до окна. При этом я гневно восклицаю:

           - Я вам, что ли Маша?!

Это выстраданная жалоба на назойливую Машу, которая много раз в день моет свою Милу, а мама – раму. Удивительно, что никто, никогда не ругал меня за эту акцию протеста. Впрочем, в то время меня вообще никто, никогда не ругал, не упрекал, не читал морали, нравоучений. Меня не подавляли.  Вокруг витал дух свободы. Вольная вольница!

             Оставив свои школьные принадлежности распластанными на полу, я устремляюсь к двери, чтобы мчаться в свои пампасы, на усадьбу, на деревья. Бабушка останавливает меня:

           - Ты куды разлетелас? Поешь сперва. Она выставляет на стол тарелку с синими, как удавленники, лепёшками.

           -  Опять шлёп-на-шлёп?! А мне сегодня две пятёрки поставили!

           -  Больше неча. – Грустно отвечает бабушка.

Я не помню, чтобы меня мучил голод. Просто эти деревянные синие лепёшки я не хочу есть. Снова разворачиваюсь к двери. Бабушка говорит:

           -  Опять птаха на свои дерева полетела. Сыми сперва  срядно платьё, а то об сучки изорвёшь.

             Возвратившись с усадьбы, я собираю разбросанные тетрадки, букварь, карандаши, укладываю в сумку. На следующий день, придя из школы, снова швыряю их на пол в досаде на Машу. Протест повторяется часто. С лёгкой руки нашего Вити, его друзей, Коли Кабина и Мити Шлюндина меня прозвали «Что-ли-Маша». Это имя долго оставалось за мной. Однажды, году в 59-60-ом моя мама приехала в Осипово навестить бабушку. Её встретил Митя Шлюндин и в разговоре спросил:

               - А как там «Что-ли-Маша» поживает?

             -  Хорошо. Учится в институте. – Ответила мама.

                                                                            Колокольня.

             Как-то мы с Алей Власовой и Таней Солдатовой, забежав в церковную ограду, решили залезть на колокольню. Внутри – пугающий мрак, знобкий холод, выщербленные кирпичные ступени.  Нужно цепко держаться за поручни, чтобы не свалиться вниз. В середине пути восхождения становиться светлее. Сюда доходит неуверенный свет из башенных глазниц. И вот мы на самом верху, на площадке, над которой когда-то висели колокола. Усаживаемся.  Смотрим вдаль.  Здесь горизонт значительно шире того, который  открывается с  моих деревьев на усадьбе, а до неба – рукой подать!  Аля воскликнула:

             - Посмотрите на пруд. Какой он маленький!

Мы уставились вниз и не узнали пруда. Он, как лужа после дождя, а вокруг пасутся игрушечные лошадки. Лучи близкого солнца, то увеличиваясь, то сокращаясь, заглядывают к нам, слепят глаза, заставляя играть в жмурки. Вокруг – паутина, куски обвалившихся кирпичей, голубиный помёт, запах векового забвения. Мы ощущаем себя в каком-то странном, всеми забытом мире между светом и тьмой. Пугает густой мрак и холод нижней части башни. В самом верху, где подвешивались колокола, тоже темно. Вдруг из какого-то потаённого верхнего угла выпорхнуло странное тёмное существо с маленьким телом, большими перепончатыми крыльями, на голове  – то ли ушки, то ли  рожки. Задев нас крыльями, оно упало в темноту, вниз. Кто-то прошептал:

                - Это маленький чёрт.

 Мы сидим, замерев, не двигаясь, больше не смотрим в окна. Аля спрашивает:

               - Как же мы будем выходить, ведь он внизу?

Вдруг из нижнего мрака доносится шорох. Мы переглядываемся. В глазах – страх. Нечеловеческий,  чревовещательный  голос сообщает:

                - Вижу чёрный, чёрный дом. В нём – чёрный, чёрный стол. На нём – чёрный, чёрный гроб.  В нём – чёрный, чёрный покойник. Он встаёт, идёт к вам!

Слышим приближающиеся по ступеням шаги. Готовые умереть, видим белёсую голову Витальки Солдатова, поднимающегося по лестнице. Таня, очнувшись, пригрозила:

              - Сейчас мы тебя, пугало гороховое, спустим с лестницы, пересчитаешь ступени!

 Но пугало широко улыбается и нам становится весело.

              - А я видел, что вы сюда побежали и куда-то пропали. Сообразил, что полезли на колокольню.

Мы ещё посидели, разглядывая окрестности. Потом спустились вниз под предводительством Витальки, чувствуя себя защищёнными.

            Позднее я видела летучих мышей, залетевших вечером в открытые окна передней. Они метались под потолком, повисали вниз головой на занавесках.  Катя или  Лида выгоняли их на улицу веником. Они ютились и в тёмных углах нашего двора. Но я уже не боялась их. Мне объяснили, что они безобидны и полезны.

                                                                           Прабабушка  Дарья.

                    Однажды в школу пришла Катя и сказала, что умерла прабабушка Дарья. Мария Акимовна отпустила меня с урока. Прабабушка жила у своего младшего сына дяди Кости Кабина, в третьем доме от кладбища. Дядя Костя работал на Малеевском военном заводе, имел броню и на войне не был. Я навещала прабабушку во время её болезни. Она лежала на кровати в терраске (веранде).  У неё были тёмно-русые, не поседевшие волосы, причёсанные на прямой пробор, покрытые чёрным платком. Около кровати стояли полусапожки с «ушками».  «Ушки» - это кожаные петли, пришитые немного ниже края раструба с обеих сторон сапога. Держась за «ушки», сапоги надевали на ноги. Рядом с кроватью, на стене, висела её чёрная плюшевая жакетка, присборенная  у талии, с «кулаками» у плеча. «Кулаки»  - это расширенная у плечевого шва верхняя часть рукава.

                     К сожалению, я не помню ни лица, ни речей бабушки Дарьи. Почти ничего о ней. Но пусть будут и эти крупицы. При соответствующей фантазии и они могут создать образ.

                 Когда теперь я молюсь об упокоении  умерших, передо мной встаёт образ каждого, кого я помню. Но в моём списке из 50-ти имён есть пра-пра… бабушки и дедушки, о которых не сохранилось ничего, кроме имени, но за ним – пустота, вызывающая сожаление.

                  Мой сын, Бирюков Михаил Львович, историк по образованию и гуманитарий по интересам, пользуясь архивными документами, проследил существование рода Кабиных- Пикарычевых  до1830-го года. 186 лет живёт наш род на  Ковровских, Владимирских землях, но корни его уходят далеко вглубь веков. Возможно, мы ещё заглянем и в эту глубину.

                                                        Картошка. Я уезжаю. Дора.

          В погожие дни начала октября, когда солнце особенно ласково, воздух прозрачен и рдеют рябины, на усадьбах выбирают картошку. Выбираем и мы: бабушка, Катя, Лида, Витя. Я околачиваюсь рядом. Витя делает костерок, теплинку. На угольках печём картошку. Обуглившиеся картофелины палочками откатываем с углей на периферию костра, обжигаясь, хватаем, перебрасываем с ладони на ладонь, разламываем, посыпаем солью и едим, отодвигая кожуру. Рассыпчатая, белая, пышная картошка необыкновенно вкусна на свежем воздухе после крахмально-воротничковых «шлёп-на-шлёп». Все мы перепачкались в золе: чёрные губы, щёки, руки. Смотрим друг на друга, улыбаясь, всем весело. У всех – белые, белые зубы. Бабушка говорит:

         - Каке же вы чумазы,  как анчутки.

Справа и слева от нас, на соседних участках, куда достаёт взгляд, везде – дымки костров. Жгут сухую картофельную ботву. В воздухе – её запах. Пекут картошку. На картофельном поле колготятся птицы, добывая обнажившихся червяков. К нам приходит рыжий  Барсик. Сначала он вьётся у наших ног, греется у тлеющих угольков, лениво жмурясь. Вдруг бросается на картофельное поле  и начинает заполошную охоту на птиц. Выбранную и просушенную картошку мы возим на тачке на двор. Вернее, возят Витя, Лида или Катя, а я бегаю за каждой тачкой туда и обратно.

            После таких «трудов» с наступлением сумерек, не раздеваясь, не умываясь, я сваливаюсь на топчан в тёмной комнатке и засыпаю крепким, крепким сном. Меня пытаются разбудить, надо умыться, раздеться, но безуспешно

             В 1947 году приехала моя мама, чтобы забрать меня и отвезти в Белоруссию, где жила семья и служил отец. Мама ходила в школу за моими документами. Возвратившись, с довольным видом сообщила бабушке:

           - Мария Акимовна сказала: «Мне жаль отпускать такую хорошую ученицу, как ваша Рита».

В этом году в селе построили школу-десятилетку. В ней были классы с 5-го по 10-ый. Наша старая начальная школа  по-прежнему стояла у пруда, но больше мне не довелось в ней учиться. Во 2-ом и 3-ем классах я училась в городе Молодечно.

             В новой школе разместили приют-интернат для детей-сирот, вывезенных из блокадного Ленинграда. Жители села Осипово, бездетные супруги Доброхотовы, взяли из приюта и усыновили 3-х-летнюю девочку Дору. Их дом – предпоследний от угла в порядке, который называется «выползни». Доброхотов – служащий Ковровского отделения Горьковской железной дороги. Жена его – неработающая домохозяйка.  Односельчане звали её «Чайка». Высокая, стройная она носила летом белые платья, белые шарфы. Муж её одевался в белые полотняные костюмы. Они отличались от крестьянского населения своей внешней и внутренней интеллигентностью. Предки Доброхотовых были священниками. В селе все знали об усыновлении. Приёмные родители не делали из этого тайны. Те же, кто не знал об усыновлении, видя девочку Дору с родителями, удивлялись  разительному несходству кудрявой, черноволосой, черноглазой девочки и её светловолосых, светлоглазых родителей.

                Дора выросла в доме приёмных родителей, сама стала мамой, бабушкой. В 1990-ых годах её разыскал родной отец, проживающий в Израиле. Мать погибла в блокаду. По приглашению отца Дора ездила в Израиль, повидалась с престарелым родителем. Он уговаривал её остаться, вызвать семью. Но Дора вернулась  в  Ковров, где жила с мужем, детьми, внуками. Земля, где она помнила себя с младенческого возраста, окружающие люди стали для неё родными и близкими. Воистину: не по крови, а по духу!

                                                                      Солдатовы.

               В начале 2000-ых годов, когда я поселилась в Коврове, встретила Таню Солдатову, с которой мы лазили на колокольню. Она рассказала, что из их семьи к настоящему времени никого, кроме неё самой, не  осталось в живых. Семья её, дедушка, бабушка, отец, его братья, были репрессированы в 30-ые годы. Дедушка где-то сгинул. Бабушка возвратилась, отсидев полный срок в женской колонии. Отец Тани и братья его тоже выжили и вернулись. Один из братьев, Михаил, 1918-го года рождения, погиб на фронте. Таня, как член семьи репрессированных, получает пособие.

                После встречи с Таней я спросила маму, которая ещё была жива, что она помнит о семье Солдатовых.

                                                           Воспоминания мамы.

                 Твоя бабушка, Стефанида, дружила с тётей  Любой Солдатовой года с 10-15-го. Муж тёти Любы, Иван Прохорович, - крепкий, хозяйственный мужик. В семье – четверо сыновей: Алексей, Владимир, Анатолий, Михаил. До 30-ых годов в их единоличном хозяйстве были кузница, несколько лошадей, сельхозмашины: косилка, сеялка, молотилка, жатка, сортировка. Кроме усадьбы позади дома, они владели большим наделом земли, гектара 4-ре, по обочине большой дороги  на  Ковров. Моя мама помогала Солдатовым жать рожь, молотить. Мы с мамой и сёстрами ходили к Солдатовым мыться в бане. Баня – большая, чистая, как изба, с пологом, где парились. Я с мамой бывала в доме Солдатовых и мы заставали семью за обедом. Иван Прохорович с  сыновьями сидели за столом и между блюдами читали. Они выписывали современные журналы, сельскохозяйственные и другие. Тётя Люба за стол не садилась, а прислуживала мужчинам. В кухне - идеальная чистота. Вдоль стен – резные деревянные закрытые шкафы для посуды и утвари в два яруса. В горнице – застеклённые шкафы с книгами. На дворе – холёные кони, ухоженные коровы, чистые овцы. По стенам – аккуратно развешана конская сбруя. Особенной красотой и статью отличался их рыжий, с белой мордой, конь по кличке Барон. В годы войны ставший уже колхозным конём красавец Барон был отправлен на фронт.

                  Иван Прохорович был прижимистым хозяином. Он выдавал жене продукты из запасов по норме. Тётя Люба часто приходила к маме занять соль, которая у неё кончалась до срока, установленного хозяином. Мама давала ей соль без отдачи. Наш папанька приносил соли достаточно из паровозных мастерских, где работал. В 30-ом году большевики стали организовывать колхозы. В селе появились лозунги: «Не вступайте в колхозы»! Никто не знал, кто их пишет, но подозревали Солдатовых. Они передали в колхоз всех лошадей и сельхозтехнику, но сами в колхоз не вступили. Открыто против колхозов не высказывались.

                   В 1932-ом году большевики стали агитировать против церквей и религии. Местная власть решила закрыть церковь. С нашей церкви сбросили семь колоколов. Раньше, когда звонил самый большой колокол, его было слышно в Коврове. Я видела, как колокола сбрасывали братья Солдатовы. Меня удивило, что они приняли участие в этом варварстве. Дверь церкви заперли. Потом в ней поместили военный склад. Я помню, как в 20-ые годы к празднику Крещения Господня Иван Прохорович Солдатов, староста церкви, вырезал на льду чистого пруда икону Крещения с витыми свечами в подсвечниках и голубями по сторонам её. Здесь же он делал прорубь и вырубал большой сверкающий ледяной крест. Солнце играло, переливаясь радугой разноцветных бликов, на ледяных изваяниях. Мы, детвора, воспринимали это искрящееся чудо, как праздник души, и весело бегали вокруг толпы взрослых. Появлялся священник с паникадилом и певчие. Они пели звенящими голосами. Всё сверкало, звенело, внушало радость. Набегавшись на морозе по улице, мы шли домой есть пироги.

                    В1936-ом году семью Солдатовых арестовали.

                                                                Свидание с Осиповом.

                В 2006-том году, впервые за 43-и года (с весны 1963-го года, когда простилась с бабушкой) я побывала в Осипове. Село  уже не такое уютное, как прежде. Зияют прорехи от исчезнувших домов. Некоторые превратились в руины. Пруды заросли диким кустарником, скрывшим водные зеркала, отражавшие небо, церковь. Исчезла песчаная плотина, которая жёлтой лентой опоясывала чистый пруд. В ряду приземистых ажурных домиков появились высокие громоздкие «новоделы», лишившие село его патриархального очарования. Вместо песчаной дороги по центру села пролегла шоссейка, громыхающая лесовозами, экскаваторами, башенными кранами. На окраинах села и окружающих лесов – множество свалок. Исчезли золотисто-жёлтые поля ржи, овса с редкой россыпью весёлых синих васильков. Поля заросли сорняками.

                С отрадой полюбовалась на милую знакомую церковь. Над  ней воздвигнуты кресты. Снаружи она почищена, покрашена. В порядке ограда и ворота. Но внутренняя реставрация только начата. Приведена в относительный порядок частичка храма, примыкающая к входу. В старинной церкви не осталось ничего от её былого великолепия: ни икон, ни настенной росписи, ни утвари. В побелённом извёсткой уголке церкви – русская печь,  на стенах – несколько деяний современного живописца. Сегодня – воскресенье, но в церкви нет паствы. Здесь только пожилой священник да три прислуживающих женщины. Они чистят подсвечники.

                Войдя в церковь, я осенила себя Крестным Знамением, но батюшку не решилась беспокоить.  Однако  он сразу обратил на меня внимание  и спросил:

                - Веруешь ли?

                - Да.

                 - Здесь ли ты живёшь?

                 - Здесь я родилась и провела детство, но живу в Коврове.

                   - Вот, все живут где-то, но не здесь. Здесь никто не живёт, в церковь никто не ходит. А тебе – совет: где бы ты не находилась, если видишь священника в облачении и  с крестом, подойди, попроси благословения. Через благословение человек получает благодать  Божию. Ну, а как тебе прежнее село нравилось ли?

                - Да, очень!

Батюшка резко прервал:

                 - Ничего здесь хорошего не было. Церковь изгадили. В ней разместили склад ядохимикатов. Позднее впритык к церкви построили клуб, а церковь превратили в туалет. Еле отчистили.

                 - Да, в 1963-ем году, когда я приезжала в последний раз проститься с тяжелобольной бабушкой, видела у церкви мрачное, кубообразное  цементное  здание. Оно закрывало вид на светлую церковь, и это неприятно поразило меня. Теперь, Слава Богу, клуб исчез.

                 - А родные у тебя здесь остались?

                 - Никого уже нет. Приезжала в лес за грибами да на родные места посмотреть.

                 - Ну, заходи, когда будешь.

                 - Хорошо, спасибо, зайду. Благословите, батюшка.

Он осенил меня крестом.

                  От церкви пошла вдоль пруда. Вот дом тёти Дуни Даниловой, подруги и ровесницы бабушки. Домик и палисадник,  как прежде, голубые. Наличники – весёлые, кружевные, сине-белые. Под окнами густо цветёт  жёлтая, с коричневой серединкой ромашка. Перед палисадником – раскидистая рябина в алых коралловых гроздьях. Защемило сердце, глаза увлажнились: всё, как прежде! Ещё несколько метров и наискосок от Даниловых, на правом порядке я увижу бабушкин домик… Но на его месте – чужой безликий дом под №73, окружённый непроницаемым забором. На нашем домике были жёлтые, солнечные наличники, в огороде – много цветов, которые переливались радугой красок сквозь воздушный, прозрачный частокол.

                 На другом порядке, почти напротив, - знакомый свидетель моего детства, дом Шлюндиных, такой же, как в сороковые годы, только на более высоком фундаменте, крепкий, уверенный, прочный. Я обрадовалась ему, как хорошему знакомому. Стояла, смотрела на его чистые окна в красивых наличниках. Окно отворилось, выглянула симпатичная старушка в белом платочке. Тёмные глаза её необычной, миндалевидной формы, не по возрасту яркие, живые. В них застыл вопрос. От неожиданности забыв представиться, я спросила:

             - Вы дочь тёти Мани Шлюндиной?

             - Я – невестка.  Меня зовут Людмила Северьяновна. Была замужем за Дмитрием. Несколько лет назад он умер.

              - А я – внучка Стефаниды Ивановны Пикарычевой. Вы помните Пикарычевых?

              - Как же, как же! Прекрасно помню, соседи. Заходите в дом, попьём чайку, побеседуем.

              - Спасибо, спешу на автобус. Зайду к вам в следующую поездку за грибами. Помните ли вы, что у вашего дома рос большой тополь с красными серёжками?

              - Нет, никогда здесь тополя не было.

Я удивилась и подумала: «Неужели тополь – игра моего воображения?! Не может быть»!

              - До свидания! Скоро приеду. Пообщаемся.- Я поспешила на автобусную остановку.

Приехав домой, позвонила тёте Кате.

               - Катя, помнишь ли ты, что у дома Шлюндиных в войну рос большой тополь?

               - Да, рос, огромный такой. А что, почему ты об этом спрашиваешь?

               - Сегодня я была в Осипове, разговаривала с Людмилой Северьяновной  Шлюндиной. Она утверждает, что тополя у их дома никогда не было. А я помню, что серёжками этого тополя мы в детстве чистили ботинки.

               - Ты правильно помнишь. Тополь рос в сороковые годы, когда ты жила в Осипове, а Северьяновна приехала в село в начале пятидесятых, когда тополя уже не было. Его спилили. Я хорошо помню её приезд. Мы сидели на крылечке нашего дома. На улице появилась лошадь, запряженная в телегу. Возчик – мужчина. На телеге – молоденькая русоволосая девушка. Глаза – яркие, чёрные, как сливы. На ней - белая крепдешиновая кофточка в крупный чёрный горох. Нас эта кофточка впечатлила, потому что все мы  носили ситец. Рядом с ней в телеге стоял большой деревянный чемодан, наверно, с её имуществом. После мы узнали, что это новая учительница нашей школы. Привёз её отец из деревни Ильино, где жила их семья, а он работал там председателем колхоза. Поселили её на квартире у Паршиных. Вскоре Василий Паршин сосватал квартирантку с  Дмитрием Шлюндиным. Тот бы сроду не женился, если бы не Василий. Людмила Северьяновна  после свадьбы переехала жить к Шлюндиным и живёт до сих пор. А тополь спилили до неё. Так что тополь был. Людмила Северьяновна работала в школе вместе с Таисией Васильевной Кабиной, снохой тёти Дуни, которую ты знаешь.

                 К моему огромному сожалению, я больше не встретилась с Людмилой Северьяновной. Намеченная поездка за грибами не состоялась. Вскоре наступили холода, а за ними – зима.  В следующий грибной сезон узнала, что её не стало.

                Когда имеешь дело с уходящей натурой, надо спешить! Сколько интересного могла бы я узнать об Осипове, его жителях, да и о самой сельской учительнице. Но, увы! Не сбылось.

                                                                 Встреча с Надей.

          В один из приездов в Осипово, году в 2012-том, к огромной радости я встретила подругу своего детства Надю Олонцеву. Она замужем и носит другую фамилию, но в моём восприятии и памяти продолжает оставаться Олонцевой.  Мы без труда узнали друг друга. Вспомнили наши давние мечты о путешествиях. Мы побывали за синим лесом. Увидели иные города и страны. Сегодня познание мира за нас продолжают наши дети и внуки. Дочь Нади живёт в небольшом Итальянском городке около Рима. Муж её – итальянец. Внуки школьного возраста говорят по-русски с акцентом. Они приезжают к бабушке, на осиповскую дачу, в летние каникулы.

        - Моя внучка Алиса в 2015-ом путешествовала по Италии, заезжала и в городок близ Рима, где живёт Надина дочь, ничего не зная об этом.

          Волею судеб в год написания мной повести об осиповском детстве в  одной маленькой точке земного шара сблизились и пересеклись наши с Надей  продолжения - параллели.  Это произошло там, где Ремул и Ром пили молоко из сосков дикой волчицы, которую мы в детстве на страницах Истории Древнего Мира приняли за чудную корову. Они побывали и в Египте, где древние египтяне ездили на повозках с высокими колёсами, и во многих других странах, расположенных «за тридевять земель, за тридевять морей».

                                                    Голос - предупреждение Святого Провидца.

          Моё радостное и горькое детство пришлось на войну, от которой пострадали близкие мне люди.

           Святой праведный Иоанн Кронштадтский сказал о войне:

         «Войны показывают, что народы ещё далеки от духа евангельского и не усвоили его себе, не ввели его в отношения международные. Война, особенно наступательная, свидетельствует о языческом направлении народа, о его земных стремлениях. Таким образом, грехи и страсти подтачивают, как червь, корни самих царств. И вот источник их будущей слабости!

            Пусть же знают все цари и подданные, что нет на земле ни одного непоколебимого царства, - не было и не будет! Все они стоят и колеблются, ниспровергаются и исчезают, подобно многим древним государствам. И дотоле царство стоит твёрдо, доколе тверды в народе вера и благочестие, а коль скоро одолели его безверие и безнравственность, тогда неизбежно оно падёт».

                                              Декабрь 2015-го года. Маргарита Лосевская.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

        

 

            

 

                                     

 

 

 

     

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

       

 

            

 

          

 

            

 

 

 

 

 

                                                           

 

                                                     

 

                                                                     

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                                          

                              


Поделиться


Фото