Виктория Петровна Ворожеева

Виктория Петровна Ворожеева

Я родилась в 1934 году, через месяц мне исполнится 83 года. Родом я с Уральских гор. Мама и бабушка родились в Оренбуржье, папа был переселенец с Дона. Он окончил  Академию имени Фрунзе и в чине капитана был направлен на границу с Польшей как раз накануне войны.

Сначала мы жили в Барановичах, а потом его перевели в этот Волковыск, военный городок под Белостоком. Когда началась война, отец ушел на фронт.

Больше я отца не видела. В первый же день войны мама забрала нас с братом, взяла маленький чемоданчик, сложила самые необходимые вещи туда, и мы побежали к реке, потому что уже шла вовсю бомбежка и нам говорили "прячьтесь в оврагах". Мы прятались, а потом пешком пошли вдоль дороги из Волковыска в сторону Минска, в тыл. Очень долго шли по дороге, мама с двумя детьми - я и младший братик Гена, ему три годика было. Шли эшелоны машин, одни за другими, нас, беженцев, собралось уже много, и мы бежали по этому шоссе. Это я хорошо помню. А над нами летал самолет и пытался расстреливать нас. Но тут был лес, и мы там прятались.

Я не знаю, сколько бы мы так шли, если бы не остановилась одна военная машина, выскочил офицер - он узнал маму. Следующую машину остановил и приказал шоферу доставить нас в тыл, потому что мы - семья капитана Ворожеева. И уехал. Нас погрузили на грузовик, наверх, и поехали. Ехали очень долго, только ночью - днем невозможно было ехать, обстреливали самолеты. Однажды ночью, когда ехал уже целый эшелон машин, впереди высадился десант немецкий и начал стрелять по  эшелону. Наша машина загорелась. Мама выскочила, протянула руки взять Геночку. И тут ей руки прострелило, и она упала раненная. Она лежит, Геночка маленький на ней... У него, я помню, матросская такая кофточка была и на ней - кровь. Я видела, потому что пожарище, светло. А это кровь, оказывается, была от маминых рук. Мы около мамы ползаем, она причитает: "Рученьки мои, рученьки, ой, больно" .

Видимо, это какая-то организация была или партизаны, люди появились, у мамы оторвали подкладку от плаща, перевязали ей руки чтобы она не истекала кровью и поползли дальше. А мы вокруг неё крутимся, кричим "мама". В это время возникает наш солдат, хватает он нас с Геночкой. По рву, под этой бомбежкой - пули свистят, что-то жуткое - тащит нас с братом от мамы. Мне шесть или семь, ему три, и мы орём: "Мама! Мама!" А он говорит: "Там есть одна не сгоревшая машина, нам велено собрать всех детей туда". Напихали нас в эту машину, он с нами, и повезли куда-то. Полная машина детей - все орут, плачут. Беременная женщина бежит за машиной, потому что детей забрали, а ее не взяли. Бежит и падает.

Привезли у нас в Гомель. Это был мой первый детский дом. Я запомнила корабли, это река Сож, и на берегу реки стоял двухэтажный большой белый дом. Он был пустой, там был детский дом, который уехал отдыхать на Черное море. Нас набрали полный этот детдом. Бедные сестры, каждый день бомбежки, нас тащут в землянки. Только заснешь - тревога! Но немец уже подходил к Гомелю, нас перевезли в Мичуринск-Кочетовку и сдали в детский дом, это был уже глубокий тыл.  Тут нас разъединяют - Геночку в дошкольный детский дом, меня в другой. Всё равно нам разрешали видеться. Но через какое-то время и в Мичуринске началась бомбёжка. Нас погружают в поезда и отправляют в Среднюю Азию. Доехали до Туркестана под сплошными бомбежками.  Я болела. Геночка был в ясельным вагоне, а  я уже со школьниками.  Я какое-то время туда к нему ходила, а потом я так заболела, помню, лежала на второй полке, и мне было плохо. Немножко пришла в себя, когда мы уже подъезжали к Туркестану. Я вышла и пошла в этот вагончик узнать про Геночку - мне сказали, что он умер. Я девчонка маленькая, поплакала-поплакала, пошла обратно, на свою полку легла опять.

Мы жили в Туркестане. Тут не бомбят, спокойно - и опять команда: "Возвращайтесь в Мичуринск. Там уже тихо".  И этим же эшелоном, не доезжая до Ташкента, возвращаемся в Мичуринск  под бомбежками. И тут я разболелась уже серьезно, это был первый класс, я в лазарете лежала и там же и учила уроки.

Детский дом в Мичуринске был очень хороший. Таких нянечек, таких сестёр я не встречал больше. Как же они плакали над нами: "Бедные вы сиротинки..." Им и самим есть нечего было, они нас брали по воскресеньям: "Пойдём  чайком попою. У меня где-то довоенного вареньица осталось". Кормили так: утром кусочек хлеба, посыпанный солью. Хочешь - бери его в школу, хочешь - тут кушай. В обед - гороховый суп, я его обожала. А на ужин опять кусочек хлеба. Я помню, мы с девочками говорили: "А  мы же ведь раньше собак белым хлебом кормили..." Между собой, конечно, отношения были плохие, старшие нас очень обижали. 

Помню, была помошь из Америки.  Нам, маленьким, прислали варежки, потому что мороз был жуткий, не топили, а мы ходили в школу, писали на оберточной бумаге. Малышам давали эти варежки, а пятиклассники побольше, их у нас отбирали. Отбирали они у нас и матрасы, а нам подсовывали свои старые, в буграх. Маленьким старались новые дать. Старшие вытряхивали хорошие матрасы и кидали нам свои. А мы не могли пожаловаться воспитателям, потому что знали - они нас потом побьют.

Многих забирали из детдома, и все мечтали, чтобы их забрали, чтобы не голодать  А я была такая страшная. Помню, меня выписали из лазарета в январе, мы готовились к празднику 23 февраля. Я учила какой-то стих. Я вся была в болячках, на носу болячки.  И приходит в наш дом одна пара. Он такой высокий, красивый, она - полная женщина, заходят в кабинет к директору. А мы уже знаем, что это пришли люди, которые хотят кого-то забрать. Все шушукаются, а у меня даже мысли нет. И вдруг меня вызывают в этот кабинет. Старшие смеются: "Ой, пошла, пошла!" Сидит мужчина в военной форме: "Девочка, как тебя зовут?" и берет меня за руку. И такой добрый, а женщина посдержанней. 

- Может, в гости к нам придешь?

- Может быть, приду.

- Ну хорошо, а сейчас что ты делаешь?

- Я учу стишок, у нас 23 февраля будет концерт.

Занята я, видите ли. Они ушли. Я выхожу, старшие мне: "А, кому ты нужна!"  А я и так безо всякой надежды живу себе, учу этот стишок, и вдруг они опять приходят и приглашают меня в гости.

Я эти гости никогда не забуду. Привезли меня домой. Январь, а у меня варежек нет. Смотрю - Прасковья Васильевна начала вязать, даже не зная, пойду я к ним или не пойду Она села вязать эти варежки, меня так это удивило. Нажарили мне вооот такую сковородку картошки, я всю ее съела... "А за варежками ты к нам еще придешь или привезти тебе?" Я говорю: "Приду".

Потом мама моя приемная мама мне рассказывала: "Пришли мы домой, а отец так расплакался - ну, если мы с тобой ее не возьмем, ну, кто ее возьмет? Ну посмотри на нее... Давай возьмем!"

  А "подсунула" им меня одна женщина, она обслуживала два детдома, наш и дошкольный. Они сначала пришли смотреть маленького мальчика, там был еврейчик - очень красивый мальчик, кудрявый, они хотели его взять, ему лет пять было. Приемная мать - она больная была, она не могла родить. Женщина ей сказала:  "Ну зачем вам такой маленький! Возьмите эту. Умрет ведь, пропадет. Я бы сама взяла, но у меня двое детей и аттестата нет от мужа. Пойдите, посмотрите".

После 23 февраля они меня забрали. Мама начала изо всех сил меня кормить. Отцу давали какие-то отрезы, бостон, она всё продавала, покупала мед, масло и начала меня усиленно кормить. По мне пошла золотуха, они повели меня к своему врачу. Пётр Павлович поглядел на меня: "Что, хуже не нашли?"

"Ну ладно, - говорит, -  разве можно! Истощенный организм, а вы так налетели на неё". И вот пока я у них жила, она меня лечила. Но всё равно у меня нос был какой-то коричневый от болячек.

Однажды мать пригласила в гости этих девчонок, которые меня так дразнили в детдоме, мать их кормила, поила. Я ничего ей  не говорила, понимала - они голодные. Когда я рассказала, как они меня обижали, мать сказала: "Ну что же ты мне сразу не сказала, я бы их не так привечала". 

Потом отца перевели в Котовск на пороховой завод, по ночам его не было.

И опять бомбежки. Тамбов так не бомбили, как бомбили военный городок Котовск. А его строили немцы, они знали расположение города, расположение завода, и там какие-то орудовали банды.

Там я и встретила День Победы.  1945 год. Я хорошо помню, среди ночи как все выскочили! Фейерверк! Сначала я решила, что очередная бомбёжка, а оказывается, это День Победы. Ну это замечательно, просто замечательно было.

 

Я уже кончала 4-й класс, на какой-то счастливой нотке, я уже привыкла к новой семье. Я уже не помнила лиц своих настоящих отца и матери, помнила только, что до войны отец на велосипеде катал, и какая у мамы была прическа. И тут родители мне говорят: "Виктория, нашлась твоя мама".

Оказалось, мама тогда очнулась - ни детей, никого, рядом поле. Она поползла через рожь, в лесу встретила семью евреев, мужчина-врач с женой. Они ее приютили, он стал лечить маме руки. Она попадает в Минск и начинает работать в минском подполье. Работала на каком-то складе с немецким обмундированием. Надо было подсовывать какой-то порошок, который его разъедал, оно приходило в негодность. И распространяла листовки. Выдал ее наш русский парень, который работал у немцев: "Это жена капитана, я ее знаю". Ее пытали, били резиновыми дубинками, но она знала, что надо молчать. Иначе вообще добьют. Ее отправили в концлагерь Освенцим как военнопленную. Говорила, там были нары и солома. Когда наши войска стали подходить, их погнали вглубь, она попала в концлагерь Равенсбрюк. Потом она говорила, что Освенцим-это курорт по сравнению с Равенсбрюком. Там был просто барак, сено навалено, даже нар не было, спали вповалку... Когда наши войска стали освобождать Германию, а с той стороны американцы, людям в концлагере дали отравленный кисель. Мама болела, не ела. Их освободили американцы. Немок, работающих в лагерях, заставили надеть противогазы и выносить трупы. И среди этих трупов оказалась моя мама, ее сначала приняли за мертвую.

Освободили Равенсбрюк весной 1945-ого, а на родину она вернулась только в 1946-ом. Ее лечили, у нее был туберкулез. Когда вылечили, предложили - или вы едете в Америку, или на Родину, но Сталин сказал, что у нас пленных нет, у нас есть предатели, вы все равно попадете в лагерь. У вас есть опыт работы, будете жить в Америке, работать. Мама отказалась: "Я патриотка, я найду своих детей".

Она приезжает в Минск, приезжает в отряд, никого найти не может. Ее сестра с семьей живет в Грозном, она уезжает туда и начитает поиск нас, пропавших детей. В городе Бугуруслан был архив по всем детдомовским детям, ей сообщили оттуда, что Ворожеева Виктория в Мичуринском детском доме, а данных по Ворожееву Геннадию нет никаких. Люди, усыновившие меня, не поменяли моей фамилии и отчества. И в Мичуринске ей сообщили, что взята на воспитание в г. Котовск, Протопоповыми Иваном Алексеевичем и Прасковьей Васильевной.

Я уехала в Грозный с матерью. Это была трагедия. Родная мать была для меня совершенно чужим человеком, я ее не помнила и не признавала. Очень обижала ее: "Ты меня взяла, только чтобы получать пособие". Такого внимания, как приемная мать, родная не могла мне уделить. Она работала, а Прасковья Васильевна занималась только мной, я училась на "отлично". Теперь я жила на два дома - и приемных родителей люблю, и мать не могу бросить. Каждое лето ездила к ним на каникулы.

Только когда закончила 10-й класс, учась на геологоразведочном факультете нефтяного института, начала понимать, что такое мама.

Прошло время, работая в экспедиции в астраханских степях, я получила телеграмму, что папа заболел. Я - рюкзак на плечи, поезд "Астрахань-Москва", приезжаю в госпиталь МВД, папа полковник, у него отдельная палата, весь в трубках, так мне обрадовался: "Дочурка приехала!" Я погостила дня четыре, вроде ему стало получше, я отправилась обратно в экспедицию. Приехала, переночевала, а наутро начальник сообщил мне, что папа умер.

Когда похоронили папу, Прасковья Васильевна осталась совсем одна. Я пригласила ее к нам в Грозный, но мама очень ревновала. Прасковья это поняла, сказала, что "здесь не климат" и уехала опять в Тамбов. Одна из соседок прислала мне письмо, что она плоха, ходит - за стенки держится, она была с 1909-ого года. Я прихожу в трест, увольняюсь и переезжаю к ней в Тамбов.

Устроиться по специальности не получилось, но я устроилась на работу в НИИ "Химполимер", вышла замуж, родила сына.

Родную маму я забрала из Грозного в Тамбов, но она долго не прожила.

 

 


Поделиться


Фото