Рувим Абрамович Любич и Дина Львовна Любич

Рувим Абрамович Любич и Дина Львовна Любич

Рассказывает Рувим Абрамович Любич:

Я родился первого апреля 1934 года. Когда война началась, мне было уже 7 лет. Дня начала войны я не помню, но помню, что отец мой ушел добровольцем на фронт 16-го августа. Перед этим он сдал в фонд обороны серебро, бокальчики какие-то – словом, все, что было ценного в доме. На фронте сразу попал в битву под Москвой.  А потом их отправили сюда, в Тамбов: здесь Малиновский формировал 2-ю армию. Им даже сразу не сказали, куда привезли. Только спросили: «Есть ли кто тамбовчане? Надо разместить на сутки полк на ночлег».

Вызвался мой отец. Мы пошли вместе – с ним были и офицеры, и я – размещать солдат и офицеров на ночевку перед отправкой на фронт. Отца в городе до войны знали и уважали: он был кожевником-кустарем. Дома у нас стояли станки: отец выделывал сыромятную кожу и из нее вырезал подошвы, подметки, набойки на каблуки, стельки, задники, носки. Обрезками кожи была утеплена крыша нашего дома: их насыпали между кровлей и чердаком. Дом наш на Кронштадтской улице не сохранился, сейчас остался только двор. Кстати, в начале войны недалеко от нашего двора, была площадка – ложные железнодорожные пути и деревянная станция. Их построили как муляж, чтобы немцы их бомбили с воздуха, а не вокзалы и настоящую железную дорогу. В январе 1942-го, когда в Тамбове сформировалась 2-я армия Малиновского, отец сразу попал в Сталинград. А письма еще долго приходили – даже когда отец уже не было в живых...

Отец погиб на фронте в 1943 году. Долго не знали, где именно. Когда, уже взрослым человеком, я стал оформлять «секретность» для работы – меня спросили о нем. Я ответил, что отец мой, Абрам Любич, погиб 8 ноября 1943 года на Витебско-Невельском направлении – и меня попросили узнать конкретнее. Мы поехали и нашли братскую могилу, где он похоронен среди 1100 человек - столько наших солдат полегло за ту высоту. Командованию нужно было к ноябрьским праздникам одержать победу. Это стык России, Белоруссии и Литвы.

У отца был еще младший брат – тот вперед пропал без вести, а потом мы после запроса выяснили, что погиб. Вот сейчас мы на кладбище хотим поставить мемориал всем погибшим на фронтах. На кладбище участников войны у нас похоронено больше 100 человек евреев. Из архива нам сбросили список 13500 человек, которые призывались из Тамбова и не вернулись. Мне нужно выбрать из них евреев. Но, например, мой двоюродный брат Рувим, которого лично я провожал на призывной пункт, там не значится. Хотя официально известно, что он погиб в 1943 году. В ноябре 1941-го мне было 7,5 лет. Я впрягся в саночки и вез фанерный чемодан километра два, наверное, - до Октябрьской площади. А Рувим с Самуилом шли сзади – и он давал ему наставления, потому что 10-летний Самуил теперь оставался за старшего мужчину в семье. Рувимом его – так же, как и меня - назвали в честь нашего деда который погиб во время мамонтовского погрома  в Тамбове. С фронта Рувим успел прислать только курсантскую фотографию. На «Бессмертном полку» в этом году я нес портреты отца и двоюродного брата (а Инна Львовна – портрет своего погибшего дяди).

Еще я запомнил, что когда мы ходили по улицам и расселяли, командир надел на меня шапку свою - офицерскую, зимнюю, меховую! И когда в августе уходил на фронт мой двоюродный брат, Борис Дейвт, мама моя ему отдала эту шапку ему, а мне дала взамен какую-то девичью – я ревел! Борис заканчивал войну в Японии и Корее – и привез мне оттуда новую шапку - легкую и теплую, из искусственного меха, по тем временам редкость.

Мы, трое детей – я, старшая сестра и младший брат, остались на военные годы с мамой. Из нашей большой семьи 12 человек участвовали в войне. Трое погибли – мой отец, его брат и мой двоюродный брат Рувим.

В 1942 году мой двоюродный брат Адольф Пудло попал на фронт из тюрьмы. Он хулиган был, вечно участвовал в каких-то драках, кулачных боях. Раненный, он приехал в Тамбов на пару дней, и всю родню всполошил: «Уезжайте, уезжайте и все!». Немцы уже были под Воронежем. И отец настаивал в письмах: «Уезжайте!». Просил нас уехать к своей сестре Симе: она была главным инженером какого-то номерного завода и эвакуировалась из Москвы. Но куда мы к Симе такой копной? – Мы в деревню. Под Новосибирском Сузунский район, село Бобровка. Ехали и не знали,  куда нас поселят...

Эвакуация велась организованно. Мы заявили в военкомат, сдали военкомату свой дом - и тетя, мамина сестра, сдала свой. Личные вещи взяли, что смогли – постель и прочее. Нас посадили в теплушку – двухосный товарный вагон 8 метров длиной, в каких солдат возили на фронт.

В этом вагоне было нас пятеро (бабушка, мама, сестра, брат и я), мамина сестра и ее четверо детей, бабушкина золовка с дочкой и трое Розенблатов – тетя Роза с Лилей и Мариком, у них тоже отец на фронт ушел. 15 человек в одном вагоне: там больше и не уместится. И мы в теплушке недели две пыхтели до Новосибирска. Спали на нарах на постели, которую захватили с собой из дома. В дороге нас кормили: была походная кухня в одном из вагонов. На остановках мама бегала до него с ведром – нальет и несет нам. В вагоне печка была, чтобы разогреть еду, чай подогреть, если длинный перегон. Как кормили? «Крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой» – такой вот был супчик. Что давали, то и ели - спасибо, что не голодные.

Как приехали на место, нас расселили по квартирам. Двоюродная сестра – она только десятилетку закончила – ее сразу взяли учительницей в школу. Двоюродный брат – он учился в автодорожном техникуме – его на трактор посадили, стал тракторист. Ну а мы все остальные – малышня в войну были. Младшая моя сестренка была 1941 года рождения, мама ее там грудью кормила два года. Но хозяйка хорошая попалась - молочко подбрасывала. Относились к нам хозяева хорошо. Хозяйка наша была одна с дочкой, муж на фронте. Дом был приличный – кухня да горница да полати. Мы, дети, на полатях наверху. Корова была, хозяйство было. Бывало, тетя Маруся доит, а маленькая Сима стоит, ждет, когда ей молочка нальют. Старшая сестра с хозяйкиной дочкой подружились - они ровесницы были. Потом, после войны, переписывались.

Мама в колхозе работала. Они и запрячь лошадь не знали как. Рассказывала нам потом, как их лошадь чуть не лягнула, когда они с тетей Идой стали ее за хвост из стойла вытаскивать. Наверное, лошадь догадалась, что такие нюни пришли – вот и не стала их копытом лягать, пожалела. Мы, ребятишки, в школе учились. Дома помогали - дрова собирали, там березовый сухостой был. Ходили в лес: ягоды ведрами приносили. Бабушка сушила боярышник на печи – и варила компот из него. Сахара не было. Была брюква, которую здесь я никогда не встречал, тыква была. Яблок не было. Клубника была дикая – такая же крупная, как сейчас у нас садовая. Сибирь…

В январе 1944 уже в Бобровку нам прислали сообщение о том, что отец наш погиб на фронте.

В апреле 1944-го мы вернулись из эвакуации в Тамбов. В доме нашем за это время поселили людей, которые были эвакуированы сюда и работали при военкомате. В одной комнате жила секретарша с маленьким ребенком – муж у ней был летчик, Герой Советского Союза, в большой комнате - семья Быковых, еще в одной – женщина. Когда мы приехали из Сибири, нам сразу освободили дальнюю маленькую комнату.

Бабушка наша, папина мать, осталась в Новосибирске у дочери Симы. Та была главным инженером, жила с двумя дочерьми, муж воевал. Бабушка по-русски не говорила – знала только идиш. Приехала она в свое время из Гродно. В семье нашей два потока. Семейство Барков (мама) приехали из Хелума. Этот город находится в Польше на границе с Украиной, а название его переводится как «сон». Оттуда их выселили в 1915 году указом Николая II о депортации всех евреев из прифронтовой зоны. Семью отца (Любичи) депортировали из Прибалтики.  В Тамбове депортированных поселили на привокзальной площади – там тогда было поле. На нем сделали палаточный городок – чтобы прибывшие могли отбыть карантин, а потом, к зиме, расселили по квартирам. Прибыло их в годы Первой Мировой войны очень много. Если в Тамбовской губернии к тому времени проживало примерно всего 2 тысячи евреев (на 1914 год), то после депортации 1915 года – стало 8 тысяч. Во время войны многие эвакуировались сюда.

В 1919 году, когда мамонтовцы захватили на три дня Тамбов, мой дед Рувим был убит во время погрома. Мамонтовцы изрубили его и выбросили в выгребную яму на кладбище – об этом нет сведений нигде. Хотя одна улица в Тамбове названа в честь командира красного отряда Дегтярева, который защищал вокзал. После этого был организован приют – и там вспоминали о том, что после погрома было много детей-сирот. Бабушка сдала двух дочек в детдом имени Розы Люксембург – их там хоть кормили. Кормильцем-то после смерти деда был один мой отец. Ему тогда было 13 с половиной лет – и он уже взял специальность деда.

…Постепенно военкоматские переселились, и мы пустили сами на квартиру жильцов - чтобы топкой снабжали. Здесь, в Тамбове, был участок военно-строительных работ, состоящий из польских евреев. Тех, которые в 1939 году убежали от немцев в СССР. В Катыни офицеров расстреляли, а это были молоденькие ребята-рядовые, но уже специалисты. Один был столяр, другой печник, третий портной, четвертый сапожник... Жили они сначала в бараках, а потом им разрешили переселиться. Трое переселились к нам и прожили у нас до 1946 года, а потом уехали в Польшу. Один только остался, принял советское гражданство: женился на моей двоюродной сестре. Да, на Розе, которая с нами была в эвакуации и преподавала математику школе.

У нас в семье вообще очень много математиков. По маминой линии – бабушка считала очень хорошо. Среди родственников - шесть преподавателей математики, сын, внук и внучка и где-то 20 правнуков программистов, сын - директор физматлицея в Тамбове.

Школа для мальчиков (а после войны были школы мужские и женские), в которую я пошел в Тамбове, была маленькая. Когда-то здесь была церковно-приходская школа. Четыре класса, туалет на улице, в подвале столовая. В школе нас кормили. Приходили мы с алюминиевой кружкой, нам наливали туда щи, когда съедали – клали овсянку, а потом компот из сухофруктов. Хлеба не давали, он был по карточкам. Играли в войну, играли в футбол за улицу. Наша Кронштадтская улица держала первое место по футболу…

Как выдерживали тяготы войны? Патриотизма было больше, пионерия, комсомол… Знаете, у нас в центре города есть памятник Зое Космодемьянской. Вот на том месте после войны сквер был затоптан, и мы, пацаны, его ломом долбили, чтобы посадить там деревья. И парк Дружбы за рекой школьники сажали точно также.

Вы спрашиваете, почему я так много смеюсь. Да я родился первого апреля потому что. А так во время войны – не знаю, смеялись ли мы там много. Вот случай помню – смеялся, когда у меня буханку хлеба отобрали на улице. Я отоварил карточки в закрепленном магазине и нес хлеб домой, держа под мышкой – у меня его из-под мышки и вырвали и убежали. Так Самуил - он на коньках был – догнал их, наподдал и хлеб забрал обратно. А то как же я не принес бы домой хлеб? Давали тогда по 400 грамм хлеба на человека. Буханка была килограммовая, на четверых давали полторы буханки в сутки. Мама делила на порции и раздавала нам. Это сейчас, когда все есть, кажется, что столько хлеба - достаточно. А когда ничего не было, все хотелось есть с хлебом, чтобы посытней. Жарили на семенах конопли. Просто семена клали на сковородку горячую, а другой сковородой раздавливали. Картошку тонко резали на дольки, посыпали солью и клали на раскаленную чугунную плиту – получались как сегодняшние чипсы. Ими вот и хрустели.

После 7-го класса я пошел работать. Институт не закончил: надо было помогать - мама одна, старшая сестренка заканчивала 10-й класс, а младшая только в школу должна была пойти. Я пошел по стопам отца – как когда-то мой отец по стопам деда. Но кожевник из меня не получился, а в сапожниках я пробыл недолго. Модельщик, я шил в мастерской и дома, обувал сестренку и двоюродного брата. После войны обувь покупали готовую, конечно, но модельную чаще заказывали частным мастерам.

Обшивал меня дядя. Он воевал, дошел до Польши в 1945 году. И их часть оставили на три дня на отдых. И где-то он увидел швейную машинку «Зингер». А до войны он был портным экстра-класса. Тут он командиру и говорит: «Снимай мундир, давай я тебе его поправлю». Тот остался очень доволен и докладе у руководства сказал – у меня, мол, меня в роте портной оказался, еврей. И так дошло до Жукова. Их, лучших портных, и они шили мундиры на Парад Победы. Но сами не знали, кому точно шьют. Примеряли и подгоняли на манекенах, которые были сделаны по индивидуальным меркам маршалов. Демобилизовался он в январе 1946-го и ему за службу дали бесплатный патент: он имел право шить на дому военнослужащим. Дядя нам всем шил костюмы, пальто – как импортные! – но за оплату. Всех детей выучил!

А потом я поступил в институт инженерно-строительный - в Тамбове филиал МИСИ заочный, который не закончил. Работал в заводе. Я рабочий, раб Божий, а жена меня называла гегемоном. Последняя запись в трудовой книжке у меня (я переводился с одного оборонного завода на другой) – «слесарь по разработке и изготовлению уникального оборудования», высший разряд со спецокладом.

На работе меня принимали за инженера, который прячет свой диплом. Многие инженеры ко мне обращались – за советом, за помощью. До сих пор мои ножницы на заводе держат под замком – как реликвию.

Рассказывает Дина Львовна Любич:

Я родилась в 1939 году в Брянской области, в Дубровке. Сейчас это город, а тогда была станцией. Война началась стремительно, немцы очень быстро наступали – и Брянщина была занята в числе первых. Папа где-то нашел лошадь с телегой, погрузили что смогли. Мама бросила подушки и перину, чтобы сидеть помягче. Отправились на вокзал. Куда ехать толком не знали: куда шел первый попавшийся поезд, туда и поехали.

Высадили нас в Тамбове - здесь и остались. Поселили нас как беженцев в село, мама была беременная – там в 1942 году она родила моего брата. Нас у родителей было двое. Папа был сапожником, заведовал большой мастерской – сапожной  и портняжной. Он родился в семье сапожника и с детства это все умел. Мама у них рано умерла, детей было 11, и с юности он помогал отцу. Работал с самого детства.

Когда он приехал сюда в военкомат, его сразу поставили на учет, но в армию не взяли по здоровью. Отправили в военчасть в лесу под Тамбовом. Там он жил, работал – шил сапоги военным, ремонтировал обувь в мастерской от Военторга.

Мы эвакуировались – и тем спаслись и выжили. Погиб в нашей семье мамин брат. Накануне войны он закончил Харьковское танковое училище. И его, совсем молодого офицера, с женой и новорожденным ребенком послали в Брестский гарнизон. Все трое и погибли в самые первые дни войны.

С военных лет я мало что помню – слишком маленькой была. Жилья своего не было, мы снимали частную квартиру и на ней мы прожили практически до самого моего замужества. На Брянщину не вернулись – так как там все было разрушено и сожжено. Жили скромно: работал один папа, мама вела хозяйство дома. Готовила, стирала – раньше ведь все это тяжело было. Папа кроме работы в мастерской подрабатывал дома: соседи несли ему кто зашить обувь, кто набойки поставить. Я не помню самых тягот войны, потому что была совсем ребенком, но хорошо помню, что даже когда заканчивала 7 класс в середине 50-х, мне было нечего надеть. Мама покупала штапель – простую ткань -  и говорила портнихе: «Что-нибудь попроще». И вот я также привыкла – сошьют что-то простое, наденешь новое и рада – тому, что есть.

 В школу я пошла в 1947 году. У нас была очень хорошая учительница. Пожилая, опытная, она привила любовь к математике, счету. А в старших классах наша 9-я школа была базовой – от Тамбовского педагогического института. Студенты проходили у нас практику, а мы ходили на олимпиады в пединститут. После школы я заочно закончила Саратвский педагогический институт - экономическое отделение географического факультета. Вначале работала пионервожатой в своей школе, потом воспитателем и вожатой в интернате для малообеспеченных детей. Закончив заочное отделение, стала работать экономистом. А потом случайно потребовался экономист в турбюро, но экономистом я проработала там недолго. Видимо, во мне еще кипела и бурлила активность пионервожатой. Я стала заведующей отделом и проработала 37 лет. Люди в то время путешествовали по стране много. Профсоюзные организации покупали у нас много путевок и давали работникам льготные или бесплатные путевки, которых вечно не хватало. Мы выбирали новые маршруты, искали новые санатории, курорты и интересные места

В чем секрет оптимизма и счастья? Понимаете, когда после трудностей становилось все лучше и лучше – мы это воспринимали как подарок судьбы. Трудности научили ценить хорошее в жизни и быть благодарными за счастье.

 


Поделиться


Фото