Генриетта Ивановна Богданова

Генриетта Ивановна Богданова

Родилась  я  в  1938 году восьмым ребенком в семье. До меня уже мама с папой воспитывали  семерых детей. Восьмая, казалось бы, уже  большая  семья, но после меня родилось еще четыре девочки, последняя – Надежда. Мама с папой поженились в 20-м году. Папа окончил духовную семинарию, приехал работать в родное село учителем, маме тогда было 16 лет, и он заметил, как по тем временам говорили, остроглазую, смелую девчонку.  В 20-м году  была уже советская власть, молодежь собиралась в клубах. Мама  любила стихи, закончила 4 класса сельской школы и, как я уже сказала, в 20-м году они поженились. В 22-м году у них родилась первая дочка Анна, затем еще были два мальчика, которые умерли от скарлатины, тогда прививок не было, время тяжелое было.  Папа начал продолжать свою работу в школе. В школе он был хорошим учителем, его по району помнят. В нашем Шелопугинском районе  его переводили  из одной деревни в другую. Мы  кочевали  вместе с ним.

В 45-м году папу направили директором детдома деревни Шевья. Мама устроилась швеей в этот детдом,  шила детям одежду, простынки  и  т.д.   Она  из  уголков, которые вырезают, когда шьют рубашки или кофточки, что-то  шила и  нам. А ей еще говорили – как хорошо у тебя одеты дети. Нужда заставила шить. А машинка у нее была еще поповская, из ее приданого.  И все она ночами шила.  Мы спим, а она все стрекочет, эта машинка, колотит так сильно. Вот  так и жили.

В это время в армии уже служила Анна - старшая дочь, Петю взяли 17 лет, и затем 25 лет отслужил он уже военнослужащим, в  звании капитана ушел  на пенсию. Потом еще лет 15 он в милиции был, уже майором  стал.   У  него было 6 детей – 3 сына и 3 дочери, которые любили говорить:  мы - капитанские дочки.

Помню,  когда  мы переезжали  из  одного  места  в  другое  –  сидим  на телегах,  у  мамы какой-то пояс  был, за который мы держались. Везли только какие-то  подушки да еще кое-что по мелочи. Мебель  за войну  продали, до войны у нас велосипед, патефон был,  у  папы  бобриковое пальто было. Как мама говорила, все  за войну продали, меняли на еду, чтобы каким-то  образом выжить. Я помню, как-то к нам заехали шофера переночевать. Они везли муку и  попросили маму,  чтобы она постряпала  им лепешки. И вот мы, четверо детей, сидим дома на печке. Они покушали и  предложили  поесть нам. Я тогда так  бежала, шустрая была, худенькая, что ударилась  о  колоду.  Никто  не  заметил, что у меня большая шишка, все уже сидим за столом, едим этот хлеб.

А старшие - Лида и Саня - ходили в поле  собирать  колоски.  Был    там еще  полевой луг, весной мангыр там рос. Кто был в Забайкалье, знает, что это очень  питательное растение, и мама варила кашу, делала окрошку. А еще у нас в годы войны папу взяли на работу  в  милицию, и он ездил по району, собирая   налоги.

И мама была с нами одна, и вот эти колоски толкли и делали кашу. Из мангыра тоже варили кашу. Все это  под  руководством  мамы, и сено  косили.   Саша и Лида уходили на покос,  а  мы сидели дома и ждали, когда мама придет. Я спрашивала – а когда мама придет, чтобы  всем  покушать.    А  старшая, Тома, говорила – вот  солнце когда  закатится,   тогда и придет. А  я  не понимала,  где это солнце должно быть, когда оно закатится. И когда мама приходила, значит, солнце закатилось, и мы будем есть. Ели мы, можно сказать, все подряд: и  лебеду варили, и крапиву.  Я  не  могла  есть эту зелень и, помню,  так  заболела, что думали -  все, конец.

Мама написала старшей дочери Анне, что Генриетта умрет, уже такая худая, и  с постели не встает. Анна пришла к командиру и  обманула его, сказав, что умирает мама. Ей дали паек – сахар, сухари. И я хорошо запомнила ее – красивая, стоит в гимнастерке у окна и плачет.  Она назвала меня Генриеттой, я у них любимицей была. И я  выжила. Вот эти кусочки хлеба, сахара, это чувство любви восстановило. И все, конечно,  были  рады, что не  умерла эта девчонка.  Вот такие  были события  в  нашей стране, в нашей семье.

Когда мы выросли, те первые, Ким, когда отслужил в армии,  окончил педучилище, и по стопам папы пошел  в  учителя, я окончила педагогический институт тоже, а сестры – одна  строительный,  другая строитель-механик. Мы работали, а вот младшая Надя, мы ей помогали учиться. А нам помогали те старшие. Короче, все в семье имели какую-то специальность. И все работали. Не было иждивенцев. И все по возможности к маме приезжали с подарками, ну какие там - то сапоги привезут, то на платье нам. Девчонок в школу отправить  – одних  только форм  сколько надо было. Мама сошьет нам и фартуки белые,  и черные - это рабочие, и мы всегда  были одеты. Правда,  с  обувью всегда  были  большие проблемы.  Но ни одна не обморозилась, все у нас потом ходили на каблучках, нормальные все девчонки выросли.

Так вот, когда я поступила в институт,  училась заочно, потому что помогать некому было, я работала в редакции.  Помню, в 59 году к нам  направили редактора, раньше он в партийной школе учился, направили именно с поселка Шелопугино, районный центр, из  высшей  партийной школы.  Говорят, такой суровый приезжает. И я когда его увидела, приходит на протезе,  ногой стучит, такой грозный. Я  содрогалась, глядя на него.  Боялась,  как  бы  мне  какой  ошибки не  сделать  в  газете. У нас идет считка материалов, когда корректируешь, исправляешь. И я на подпись всегда к редактору ходила. Когда газета уже готова в печать, он прочтет. Если я что-то пропущу, мне строго замечание сделает, а потом  я  с  его  подписью иду к печатнику, и газета печатается.  

Работали  в  то время, 59-60-й год, так, что со временем не считались.  Пока газета не выйдет, не уходили, и  я где-то ночью домой приходила. Мы жили с Петром Ильичом  на одной улице,  его возила машина.  И стал он ко мне, видимо, приглядываться. Я не давала никакого повода. И даже если бы мне кто-то сказал, что это будет мой муж, я бы, наверное, застрелилась. Казалось:  старый, строгий, угрюмый  какой-то.

Вскоре папу  забрали в армию, попал он в кавалерию.  Их  призвали на Дальний Восток, там они воевали с японцами, семеновцами. В это время неспокойно было в Забайкалье, на Дальнем Востоке, в Приморье. Мама его ждала из армии. Петра Ильича уважали за ум, за справедливость. Это, конечно, до меня доходило, и я сама  стала замечать у него такие черты. Короче, в 61-м году он пришел к моим родителям и посватался.

Мама – в штыки. Еще не хватало такого – хромого, на протезе. Я, рыдая, говорю – он Родину защищал! Он не просто хромой, как вы не  понимаете!  Такая  жалость  к  нему была, он столько перенес, когда был раненый. Его вытащил с поля боя товарищ,  он был весь  израненный.  Снаряд где-то разорвался,  по всему телу - осколки. Потом  уже он говорил мне: когда  я  умру, ты меня можешь на металлолом сдать.  Столько  осколков в теле, действительно,  где-то вырезали, а где-то они его мучили до конца жизни.

Когда его в городе Горьком лечили год  или меньше, в общем,  девять раз без наркоза резали ногу. Гангрена началась – до колена отрезали, выше колена, потом еще отрезали, у него осталось 19 сантиметров ноги. И когда он вернулся  домой, - это его уже мать рассказывала, - он падал и рыдал…  Устроился  он корреспондентом, ему дали мотоцикл, и  он ездил  по  всему району, работая спецкором  в газете «Забайкальский рабочий». Какие-то курсы прошел и дошел потом  до редактора.

Я когда в 61-м году вышла за него  замуж, мы поехали, его обком партии назначил ответственным секретарем, опять же  в  Нижний Цасучей.  Училась я уже на третьем курсе.  И он пошел за мной следом, тоже в педагогический, на исторический  факультет. Я третий закончила, и он на четвертый, у него высшая партийная школа, диплом с отличием красный. Ну,  а здесь ему зачли все гуманитарные науки,  и он вместе со мной закончил  педагогический. Получил  квалификацию -  преподаватель истории, а я  - преподаватель географии.  С Петром Ильичом мы так и кочевали  из одной редакции в другую  по  Читинской области.


Поделиться


Аудио

Скачать аудио

Фото