Таисия Георгиевна Ладыгина

Таисия Георгиевна Ладыгина

Война началась. Если мы раньше играли  просто: «белые», «красные», тут -  фашисты, немецкие  самолеты в вышине, конечно, страшно. В новороссийском порту они минировали все подходы к бухте и саму бухту, мины спускали на парашютах. Мины тяжелые, одна из них  приземлилась недалеко от нашего дома.  Папа работал подрывником  в горах, добывая камень. Как-то  ему надо было идти в смену, и  он сказал  маме:  собери  детей,  все лучшее,  что  можно  взять, сегодня  пойдете  со  мной.

Они, когда идет закладка на подрыв, где-то  прячутся.  А прятались   в  тоннеле,  где подрывные работы шли, недалеко. И он  в  этом  тоннеле  оставил  нас на ночь. Сено они там скосили, и  мы на сене переночевали.  Какой-то  взрыв  чувствовали. Папа закончил работу, забрал нас, стали спускаться, подходим  к  своему  дому, а  дома нет.  Все  нервничаем, ничего понять не можем.  Папа  ищет  ключ,  нашел, а двери нет.  Остаток  двери  с  замком  нашел  уже  потом. Как получилось, что мы ушли именно в такой опасный момент, даже папа  объяснить не мог: предчувствие  какое-то или  свыше  было так предрешено?  Не  знаю, сколько людей  в  нашем  доме   погибло, сколько  покалечено.  Папа был на хорошем счету на  работе, и  ему  начальство  выделило  квартиру  в  оставшемся  без  хозяев   стахановском  доме.      Перевезли  нас  в прекрасную  квартиру  с  ванной, кухней   и   хорошим  подвалом.  При подходе  немцев  к  Краснодару  начальство, которое  жило  в  этом  доме, евреи  в  основном,  себя уже подальше  эвакуировали  в глубь  страны. Потому  что их первым делом немцы не оставили бы.

Но папа продолжал работать,  его  забрали  на построение аэродрома  на  Малой  земле.  И  только по воскресеньям отпускали домой к нам.  Это  был  человек необыкновенной души, необыкновенно  относящийся  к  нам.  Я  знаю, как он меня любил, как на руках носил, большую  уже  девочку.  Собирал булочки, которые  давали ему  на  обед,  и  приносил  нам, потому что мы уже чувствовали недостаток продуктов. И он приносил их  нам как гостинец необыкновенный. Но продолжалось это недолго. Как только они построили аэродром, тут же папу уже забирают на фронт. Потом мы получили документы  о его гибели.

И вот мы остаемся одни уже. В порт из Краснодара пригоняли  вагоны с продуктами – зерном,  сахаром, маргарином. И в самом порту  либо топили, либо сгорало, чтобы не досталось немцам,  они уже подходили  к  Краснодару.  И мама, рискуя, потому что магазины уже не работали,  и  не  только  мама, и другие  люди, которые оставались, что  могли, выгребали  полугорелое  из вагонов.  У нас был какой-то комбинжир, горелая пшеница. Ну, запасались, кто знает, как будет дальше?

Немец стал подходить все ближе. Стали чувствовать, что отдельно каждый  здесь не  сможет, страшно, и объединились все в доме, который был ближе к лесу. А главное, здесь было убежище, которое не должна была бомба пробить. Вырыли, несколькими слоями бревен переложили. Пол  над  этим  подвалом   тоже  выложили  мешками  с  песком.  И в этом   небольшом  подвале собралось  13 человек. Но ни вода не поступает, ни сходить некуда. Ведра поставили  в  тамбуре, туда, кстати, попал  снаряд, а если бы бомба  попала, тогда нам всем был бы  конец.  Источник, из  которого  вода  раньше поступала  к  домам,  был  разбит,   вода из  трубы стала подтекать,  и  только там  можно было набрать водичку. И вот однажды, воды нет, обстановка  очень  тревожная.   На  одном  возвышении  -  наши,    на  другом – немцы.  Воды  который  день уже нет,  нужно  за  ней  сходить, а немцы видят все. Стоит только  солдатику пробежать, они такой огонь устраивают, один за другим  рвутся  снаряды, страшно.

Решили  отправить  меня,  а  я  была  маленького роста, ну девочка, немцы видят, неужели  по  ребенку   будут  стрелять  из  своих  минометов?  Но  на мою беду, когда меня  послали  с баллончиком  трехлитровым, пробежало два солдата. И как ураган -   такой  пошел  смерч  огня.  Я не  знаю, это какое-то чудо, я все время чувствую, что Бог рядом, я  спрыгнула  в  воронку  из-под бомбы   и  прижалась,  а  баллончик остался на бровке, на высоте воронки. Когда  наступило затишье,  я  схватила   этот  баллончик. Чувствую, что могу бежать,  а бежать уже надо было в свой подвал и, конечно же, уже без всякой воды. Прибегаю, они все молятся, Боже, пришла. А как глянули на баллончик, как  сейчас помню  -  22 дырки. На меня смотрят – жива.  Раздевайся!  Всю меня  общупали.  Потом  на  баллончик посмотрят, опять  -  на  меня. А ну давай, опять раздевайся!  Два раза меня  осматривали,  на  мне -  ни царапины. Вот это не Господня ли милость была?

Когда   фашисты  заняли  подвал,  нас повели  вглубь, где были  эти два дома.  С одной стороны -  гора, а с другой  тоннель, который нас проведет, чтобы попасть  в  город. Вот здесь из гор, в промежутке  соединений,  глубоко, метров  35-40 надо было пройти  под землей.  Тут из гор где-то источник, шумела вода, слышали  мы, что шумит вода, нас сюда «ком, ком!».  Оказывается, первые позвали-то эсэсовцы, эти страшные, в  черное  одеты, у них черные бляхи, цепи. Они как бы  устрашающе  себя  преподносили, просто  не люди, а демоны.

Моей  маме (Копаневой  Варваре) было 33 года, мне  11 лет,  мы вышли, они поставили нас впереди,  как  щит.  Идем  мы за водой,  баллончик  и  еще  что-то  взяли. Мы  нуждаемся в  воде,  и  немцы  нуждаются. Мы  идем  впереди, а  они  сзади метров на восемь. Идут  с  фонариками  в  этом  подземелье, освещают. Так сказать по шуму воды,  которая  журчит, слышно. Но вот в одном из мест, там везде были неровные стены, как бы глубиночка, а из нее  торчит  пулемет. Они в боевую позу становятся, фонарями освещая,   прижимаясь к стенам. А звуков никаких нет. Тогда потихонечку «ком, ком!» нас подгоняют. Мы подходим, дальше пусто, никого нет. И они тогда пошли. Мы подходим, они с ведрами, с чем-то  еще, и  мы набираем из источника,  из  этого коробочка  цементного,  из  него  и  шла вода  к  этим  домам.

Мы когда набрали все, идем. Но немцы нас не  отпускают. «Ком, ком!»   А здесь  дом  нормальный  был, отдыхали  там  в мирное  время  подрывники  после  работы.   Нас  ввели  в  него  и мы видим:    лежит  здесь, его накрыли, только голова видна, бледный,  красивый  молодой  человек. Я  и  сейчас,  когда вспоминаю лицо, усов нет, бороды нет,  - ничего, только волосы русые, красивые. Мне запомнилась именно человеческая красота  в этом  лежачем  раненом, без руки, без ноги, но  живой, он просит:  «Пить,  пить».

 И вот мы стоим с мамой  у его ног, обернулись  назад  и страшное такое  зрелище – мальчики. Расположены одинаково, тело на самой кровати поперек. Ноги на полу, голова в стену  упертая  и  приподнята, на лбу  у всех троих вырезаны звезды. Они  мертвые, естественно. И эти мальчики изрезаны. Кожа человеческая,  оказывается,  снимается,  как  этому  извергу надо было. Они вырезали на груди тельняшку,  снимая кожу с человека. Вот я не знаю, хотелось бы узнать, у мертвого ли?  Потому  что  так  бы кровь, если бы у живого,  текла бы. А так вот  прям  тельняшка, вырезанная  с кожи  человеческой. И вот эти трое – три кровати и три казненных мальчика. Мальчики – почему? Потому  что ни у одного не было, чтобы растительность была на лице.  Что же вынесли эти страдальцы, как  бились,  что  вызвали  такую  ярость  эсэсовцев, и они с ними так расправились? И мы с мамой стоим. А этот раненый весь истек кровью, ну такое бледное лицо, большие голубые глаза  и  эти русые волосы, и только  одно:  «Пить,  пить». Я прижалась к маме  и – « мама, дай ему пить». А эсэсовец  достает свой  наган, сантиметров  40, у  них огромные черные наганы были, подставляет к  мой голове – «пить – паф!».  Мама мне рот закрывает. А я,  видно,  не  в себе.  Уже  не знаю, что может быть со мной. К маме прижимаюсь, а  мама мне лицо держит.  От всего  увиденного,  этого страха   я  долго  ночами   спать  не  могла.

Когда  территория была оккупирована, нас  этапом погнали из Новороссийска. Шли на зиму, брали только то, без  чего нельзя  было обойтись.   Потому  что идешь неведомо  куда. Где ты остановишься, что над тобой  будет, кто тебя кормить будет? Ничего – вот  и  бери,  что  унесешь.  Но, слава Богу, что  из  рук  ничего  не  вырывали.  Кони у них такие ломовые, толстые. И вот тащили  они  телеги  с  нами. Но сначала остановили в центре города,  как этап, чтобы  нас в  Германию  переправить.  На  остановках  типа  мамалыги  кукурузную  кашу давали.   И  вот доехали.  Осень, уже холодно.  Мама  чувствует, что  ведут  неведомо  куда. Сережу  старались  так  одеть, чтобы он  на  девочку  был  похож.  Мальчиков особенно надо было прятать. А ему уже шел  14-й год.                      

И  тут  остановили  где-то, станица  Остагай.  Этап такой, не  день  и  ночь  же  везти. А за колючей проволокой  люди, которых  в  качестве  рабов  собираются  отправить  в  Германию. Каким-то  образом   мама  смогла  пробраться  через  колючую  проволоку. Она  догадалась  взять  с  собой  пол-литра  спирта, где-то  у  нее  было. И она через колючую проволоку пролезает, недалеко  рынок, и  видит, мужчина с телегой, с лошадью. Она к нему подходит:  вот везут   неизвестно куда, я  с  двумя детьми, можешь ты мне помочь оттуда выбраться? Пристроил бы меня где-нибудь, а  я  тебя  отблагодарю. И он соглашается, темнеет, уже совсем ночь, мы перелезаем через проволоку. А он оказался  полицай.   Садит  нас  на  телегу  и  везет  в  свой  дом.  Когда наши  потом  освободили, его  как  полицая  взяли.  Маму вызывали  тогда. Она  сказала, что  он  нас  спас, ничего  плохого не  делал.

Привез  к  себе, потом  подумали,  куда нас  пристроить.  И  тут он нашел, где  за пожилыми  людьми надо было ухаживать. Жила рядом невестка, но она не хотела ухаживать за лежачим свекром  и свекровью.  Договорился  и  отвез  нас  туда.  Свекор  болел, мама за ним ухаживала.  Он потом  сказал: «Вот этой  жинке, - это  по-украински,  что ли, -   отдели  треть нашего запаса». Он своей еще ходячей супруге сказал и невестке. Но она не дала нам ничего. А он хозяин хороший  был. Как он умер, невестка нас выгнала, а свекровь уже ничего не могла сделать. Мама  уже сделала  все, что смогла,  и  уже  не  нужна  была, как сказала  их  невестка.

Нас сначала пустили   через  дорогу на чердак. Я помню, мы на соломе  спали.  Это как раз год  мы пробыли  там. На Покров нас занял немец  и  на  Покров  нас  наши  освободили. Когда немцы стали отступать, мама нашла домик где-то на отлете  и попросилась  в сарай. А все село, где мы жили,  куда нас полицай привез, немцы погнали в Германию.  Они, отступая, гнали  людей.  При отступлении немцев Сережу уже совсем девочкой сделали. Тогда это уже была осень, орехи, ему вымазали лицо  орехами, оно  какое-то черное стало. Волосы распустили, а они у него вились.  Юбку одели,  и это была такая больная девочка. Прятались, прятались.   Немцам не захотелось заходить  к  нам, им не по дороге было, да и спешили они,  отступая.   Когда мы были в этом  сарае, наступление шло здорово,  снаряды  «Катюш»  рвались  с  жутким  звуком.

Когда уже вернулись, ну куда возвращаться, город весь разрушен,  частные  дома  около  поймы  там. Был один дом,  где  угол целый,  крыша, там  сухое  место. В городе там разбитого много, разрушенного,  но раньше нас уже кто-то вернулся  и заняли. А здесь, вот в этом частном доме -  где хозяева, вернутся  или  не вернутся, полкомнаты нашли,  где  дождь не  льет. Мама потом где-то достала железа.  Бедная моя мама, какая   же   на  нее  выпала доля. Достала  железо и стали обустраиваться немножко. И вдруг возвращаются  те,  которых угнали в Германию,  хозяева этого дома. Мама  уже железо достала перекрывать,  увидели,  как  мы  приютились. А  смотрят  кругом,   где нет никого,  их  дома  растащили на топку, потому что люди, вернувшиеся  ранее, все  дома разрушили, доставая дрова, чтобы  продержаться как-то. Много домов разрушено, но только вот остановились такие, как мы.

Они нам где-то нашли деньги. Маме дали, оставалось у них что-то, благодарны были, что мы остановились, их  дом  остался.  Он  разрушенный, все  разрушено, но  стропила  есть. Мама  познакомилась  с  женщиной, которая захватила квартиру двухкомнатную  хорошую в доме, стены там были по 80 сантиметров  из бута. И она продает комнату. Мама, получив деньги, оплачивает эту комнату. Но надо пробить дверь  в такой стене  на  улицу  и прыгать  примерно  полтора  метра  с  того  уровня  пола  на  улицу. А это проходило в  зиму, а там ни печки, ничего, это все надо  обустраивать. Господи, я сейчас думаю, как она все это вынесла?

Но самое главное, прыгать-то прыгали,  камни  там  какие-то подложили, а  вот  с  улицы  мы вползали  в  эту  комнату. Но  как задул норд-ост, двери чуть не срывает, мама куда-то уехала опять за продуктами, период  тяжелый  был,  а  в это  время  раненый мамин племянник  вернулся с  войны, и хорошо,  что он был.  Если бы не он, не знаю, что  и  было. А он и раненый, и с костылем, но кое-как  удержали  эту дверь   мы,  чуть откроешь, ее вырывает. Но мы с Колей выдержали  кое-как  этот норд-ост.  Мама с двумя детьми,  без вести погибший папа.  Она обратилась  в  военкомат.   Пришли,  посмотрели, что так прыгать с высоты, пристроили нам типа кухоньки  и  подвальчик, где прыгали.

Тогда такой голод был, как я сейчас помню, ложились  люди  и  не  вставали -  умирали. Благодаря  уму  мамы  выживали. Она пустила  моряков  на  постой, они что-то добывали. Но самое трудное, когда у нас уже ни моряков, ни кого, у  них  улов, что ли, кончился. На головках хамсы хоть чуть-чуть могли выдержать. Все у тебя сосет, и ты не знаешь,    где достать  еды:  ничего, голод  и  все. Я помню этот  крайний случай, когда стали есть головки  хамсы. Где-то мама добывала  что-то. А так как мы  были   в оккупации, ее  не  принимали на работу. Каким-то образом голод  мы пережили.

Как-то  я  приехала (мы  уже  долго  жили  в  Москве)  в  Новороссийск   к  дяде.  Иду  по центральной  улице,  и  меня вдруг  обнимает  Валя  Крыжановская, я  ее  даже  не узнала.  - Как я рада тебя  видеть!  -  Что такое, Валечка, почему? Она говорит: «Если бы не  ты, мы  бы  умерли с  мамой».  Вот как моя мама могла  так. Достала  что-то, супчик  сварила. Говорит, иду домой, голодные, мама  больная, уже почти  умирает, так ослабла,  -  плачет. Я  прихожу  домой  и  рассказываю  маме. Мама наливает этого супа, что сделала, в баночку, и я им несу. А он еще тепленький. Ее  мама   поела  и  стала выздоравливать,  полегче   стало. А  я  и  Валю  эту забыла. И вдруг  она  мне  говорит:  «Да если бы не ты, мы бы умерли с мамой. В тот момент перелом произошел, мама стала выздоравливать».

Страшное  было время, что происходило. После войны, все  намученные, людям переносить надо было  еще  и   голод. Но главное, сохранить память о тех, кто  своей болью, муками, страданиями добывал  Победу. И не забывать, что  благодаря  таким, как  эти  мальчики, о которых  я  помню всю  жизнь, мы столько лет  живем  мирной жизнью. 


Поделиться


Аудио

Скачать аудио

Фото