Зинаида Ивановна Храмова

Зинаида Ивановна Храмова

Когда началась война, мне шел 6-й год.

В войну  мы – мама, папа, я и младшая сестренка жили в Ленинграде на проспекте Раевского. С первых  дней войны его сразу призвали, 22 июня 41-го года он ушел на фронт и воевал  в  Выборге, там и погиб.

Как-то я посылала письмо в Столбы, где у нас хранится весь архив военный, и мне оттуда пришла похоронка, что «Скончался от  тяжелых  ран 12 июля 44-го года  и  похоронен  в  городе Выборге». Там, наверное, много госпиталей было,  в общей могиле, как там было сказано.

4 апреля нас эвакуировали из Ленинграда с детским садом и везли по Ладоге-то, лед уже подтаивал, не знаю, как мы проехали. Но проехали, вот жива осталась, и отец нашел, что нас отправили в детдом в Ярославскую область, а потом  кого куда распихали, как говорится, распределили.

И я попала в детский дом № 21 и туда он даже прислал письмо, деревня Хмельники, от Москвы, кстати, недалеко. И там даже была фотография. Но воспитатели были деревенские женщины. Куда все делось, я даже не знаю, ведь он же письмо написал. Ведь он же меня нашел, фотографию, все  вложил, куда все делось? Шестой год мне шел.

В блокаду,  я помню, как мать собирала вещи  какие-то, скатерть просто, все туда кидала, и мы бежали в бомбоубежище. Значит, сестра на руке, я за ними бегу, за юбку держусь, потому что не потеряться бы. В войну-то как хорошеньких детей да пухленьких-то убивали  и  ели, ведь были же такие дикие случаи, были. Но, слава Богу, нас миновало. А потом уже, помню, Новый год был, нам подарочки какие-то – кусочек хлебушка. Рады были, ну, какой-то подарочек был и, значит, мать везла меня из детского сада, а пальтишко, наверное, трухлявое  у  нее  было, карман дырявый. Положила этот подарочек, пришла домой,  а его и нет. Меня заперла  и  пошла искать – нашла. Никто не ходил же, вот это я помню.

Мать умерла 28 февраля 42-го года от голода и похоронена, наверное, на  Пискаревке, ей было двадцать восемь лет. О маме я ничего не знаю, ни одного слова. Когда она умерла, пришли какие-то женщины. Я лежала с ней в одной кровати, она распухла  от  голода, от водянки. Она только пила, у нас была буржуйка, она пойдет  во двор, в ведро снега наберет, поставит на буржуйку и только пила, пила. Она такая раздутая была. Я даже помню, лежала с ней говорю: «Вставай, я есть хочу». Вот так нажала пальцем, и ямка осталась. Ну, вот какие-то, может, соседи сказали, что тут ребенок есть. Пришли женщины, собрали бельишко, документы  и – в детский сад нас, я ходила в детский сад. Оттуда нас собрали со всего района, Выборгского района, где я жила, на проспекте Раевского. 

Так вот в детдоме и была, в 21-м. А потом в каком-то году этих немцев брали в плен, и вот они прямо  с  нашим  детским домом были. И  поэтому в 48-м году детский дом расформировали,  и  кто  куда. Я попала в 28-й детский дом, это уже  был действительно ленинградский,где  одни ленинградцы  были, где директором детского дома была, которая с Улановой дружила, Елена Эдуардовна Францке – хорошая была женщина, она заботилась о нас. Детский дом хорошо содержали, кормили. И как учили чему-то, у нас был опытный участок, там работали, какие-то навыки хорошие были.

Потом как исполнилось7 лет, там школа была до четырех классов, в этой  деревне, деревня Долгополово. Потом нас переправили в Переславль-Залесский. Да, вроде, да, училась. Это в  Хмельниках, до какого-то класса, наверное, до 4-го. Правильно, но там мне не, но там природа хорошая, нас, как говорится, и на прогулки водили, туда, сюда. Там главное – старались накормить, напоить, чтобы жизни наши сберечь. Там продукты-то все с этих, со своих огородов. Помню, как нас в лес водили за грибами. Грибов, ягод мы собирали, и малины было много.

Раз пошли в лес и наткнулись на землянку, там, наверное, дезертир скрывался, я так думаю, потому что там все было оборудовано, чтобы спать. Купались, то ли речка была, я научилась там плавать, на одной ножке стояла  и… и  поплыла. Очень  много было немцев, вот этих военнопленных, и я до сих пор помню, как они, их выводили к этой речке, они стирали  свое белье, там весь берег был  усыпан, я уже так соображала. Весь берег был усыпан солдатским бельем: и кальсоны, и рубашки – все. Они там стирали и сушили.  А мы смотрели, дети, нам интересно было. Зимой, значит, они на работу ходили на торфоразработки и лес пилили, дрова-то нужны.

И вот помню, как их один конвоир ведет, наш мальчик русский ведет, а они, фрицы поганые, в шинельках своих серых, зима все-таки, крысиных, а тут тряпка какая-то и  пилотка. И вот гонят на работу их  и заставляли петь. Они пели на немецком: «Айли, айле, айле, айле» - вот так это запомнилось, не знаю почему. Вот так вот они шли, сопли текут, вот такие сосульки, но уже никто их не жалел. Фрицы поганые, сколько мы из-за них перетерпели. ) Я как-то запомнила, дети-то запоминают хорошо. По телевизору показывали, ну, в смысле, песню. Я сразу вспомнила, как они  пели. А шли - вот так вот ручки сунут сюда вот, в шинельку – холодно же, шинельки крысиные, ну вот, и в пилотках, тряпку, полотенце оденут на голову.

Да, особенно в этом, не помню, а в 28-м помню. Да, в деревне Долгополово Ярославской области, где ленинградские воспитатели были. Подарочки на Новый год были, даже девочкам, которые хорошо учились, четверть хорошо закончили такие подарочки были – то куклу подарят, то – мальчикам не знаю что. А девчонкам куколок дарили, мне так хотелось, но никогда не доставалось, я плохо училась. А куколки были как из глины, не то, чтобы ручки-ножки шевелились. Все равно вот инстинкт, он есть какой-то.

Электричества не было, уроки учили – лампы керосиновые висели, такие мощные.  Ходили в школу в деревню Покровское за 4 километра от детдома, зима  ли, лето. Зимой плохо, а летом, весной хорошо. Ходили без взрослых, компанией, сколько нас было, и мы все ходили. И в школе нас кормили, подкармливали: как перемена, так, значит, кричат: «Кушать, дети!»детдомовским  детям кушать давали на переменке. Деревенские – то блинцов, то хлебушка мама им клала в портфельчик. Портфелей не было, сумки вот такие холщовые  и  чернильницы  носили в этих, в мешочках. Авторучек не было, а палочку срезали и туда перышко вставляли, а сначала писали на газетах, вот где пространство, там и писали.

Вот так и учились, хотя какая там учеба, все время кушать хотелось, все время.

Летом чем было хорошо – колхозные поля: то турнепс, то горох за пазуху толкали, то за орехом побежишь. Колоски собирали вот в этом, в 28-м доме, вот это я помню. Причем в одних трусиках, босиком. А когда комбайн пройдет, вот  такой стержень, ножки накалывали.   Торбочку повесят, и мы туда колосики. Ой, только вспомнишь – ужас. В одних трусиках, детей, хоть бы панамочку.

Зимой, наверное, мерзли, но не помню. А летом, летом тепло, в лес – босиком. На зиму заготавливали грибочки, вареньице. Собирали ягодки, и баночку давали, собирали малинку, потому что дети болели зимой. Помню, как-то объелась яблок, у меня такая температура была, расстройство желудка. Отвезли в больницу – деревня Березники. Ну, правда, с собой директор вот этого дома Елена Эдуардовна распорядилась, чтобы мне дали с собой покушать – масло сливочное, хлебушка, там еще что-то такое, не помню. Но, короче, там лежали женщины деревенские, они мне  завидовали, говорили: маслице сливочное. Да 46-47-й года самые голодные были. В лес ходили дудки собирали, потому что есть хотелось. Эти дудки очистишь  и  ешь – выжили…

Постельки были – соломой матрасы набивали. А мыли нас в корытах, а какие у меня волосы были  длинные, все время резала, резала их…

Из этого детского дома 28-го попали  в  Переславль-Залесский, и назывался этот  детдом «Красные  зори». Опять из Ленинграда был детский дом. Потому что  Переславль-Залесский – город, здесь была уже школа «десятилетка». Там тоже очень много было ленинградцев …

Я закончила там 8 классов, а потом -  на работу. Они меня хотели увезти куда-то, в Комсомольск-на-Амуре, но у меня было зрение плохое, это сейчас я  хрусталики вставила, плохо видела, хотели. А когда медкомиссию стали проходить, в ремесленное училище – вот куда отдавали. И они меня не взяли, и я опять осталась в детдоме Переславль-Залесском, было 7 классов, семилетку закончишь, тогда считалось престижно, пошла в  8-й класс. А когда 8 классов закончила, уже все, года. Из детдома 16 лет – все, выпархивай. И на фабрику «Новый мир» устроили, в  Переславль-Залесском, и я там работала. Да, выпустили из детдома – что нам дали: зимнее пальто, осеннее демисезонное, ситцевое платье  и  школьное, обувь мальчишескую. Носили мальчишескую обувь, что сделаешь – ботинки мальчиковые…Нам, девчонкам, сказали: «Идите, ищите квартиры».

Пошли, нашли, я попала в семью, где 5 детей было. Жила на квартире, 5 рублей платила,. Многодетная  семья, 5 детей было, муж у нее умер, у тети Наташи. Вот, бывало, получишь зарплату, куплю покушать, а ведь  ни холодильников, ни шкафчиков не было. Вот так положишь хлебушек, песочек. Тетя Зина меня жалела, жила на этой улице, крыночку молочка мне всегда давала, за денежки, конечно, десяток яиц. Прихожу с работы в 11 часов, хорошая специальность. Ну денежная была специальность,, да, как же это, отбельный цех, там  зарплата была хорошая, но в три смены работали…


Поделиться


Фото