Юрий Романович Екименко

Юрий Романович Екименко

В  Москве  после  революционных  событий, когда стали строить социалистическое государство,  для  рабочих начали  возводить  дома-коммуны. Но очень большое развитие они получили  в  1926 году. В  этом  году стали строить кооперативные дома. Чтобы люди общались, в квартирах были  пятиметровые кухни. Для  того  чтобы  освободить  женщину от рабского кухонного труда, во дворе, обычно такие московские дома были замкнуты, был свой детский садик, домовая кухня. То есть мы не обедали на кухне,  как  сейчас,  потому  что  жили  в  коммунальных  квартирах. Мы в домовой кухне получали продукты -  такие судки,  их приносили домой, мама разогревала на кухне. Она имела там свою конфорку. Потом она это заносила  в  комнату, и  мы кушали  за обеденным столом, как это было принято в  те  годы. Затем родители уходили на работу, а мы, в зависимости от возраста, кто был в садике, а кто – в школе.

Мой папа,  Роман  Федорович,  участвовал  и  в  Финской войне,  и  в  Отечественной.  Дед был такой большевик, который защищал советскую власть  на Горбатом мосту на Красной Пресне.  Где-то в 40-41 годах мы уже жили большой семьей на  13 квадратных метрах, тогда можно было купить не полностью квартиру, а одну комнату.

Будучи у отца в  гостях  в  воинской части,  мои родители решили,  что летом  41-го года нам надо выехать в деревню в Тверскую область к  матери на родину -  меня показать, подкрепить здоровье. И я  с мамой  туда выехал, потому   что отец  в  воинской части, а нам что делать? Вот мы туда и приехали в начале лета -  под  Ржев, Ленинский район. Эта деревня и сейчас есть.  Я  был этому  очень рад – ребенок оказался  среди природы. Дом был очень большой, места всем  хватало, была  живность.

 О  деде   я  мало  помню, только этот был  здоровый  и  сильный  человек, который  уделял мне  достаточно  много  внимания. Бабушка  и  вся  родня  меня  полюбили.  Был уже  август,  в  это  время  как  раз клин, который шел на Вязьму – Ржев, захватил часть Волги. А там, где мы жили, это все были притоки Волги.  Я  видел, как над нами пролетали самолеты, может, не  очень  осознанно. Вот в этот момент  4-5 лет дети как-то начали быстро взрослеть. Слово «война», которое  я  тогда услышал, было как игра. Ведь тогда была такая игра  среди  детей. А по виду взрослых мы тогда поняли,  что это никакая  не  игра.

 Первые немецкие  части,  когда вошли в нашу деревню,  начали занимать дома, выгонять жителей. Нас они сразу выкинули из нашего дома, заселились там офицеры. Дом был такой длинный  и имел два входа – слева и справа. Это такая тверская архитектура, когда строились два дома: один 9 на 6, а другой рядом с ним стоит 6 на 6 под одной крышей. Летом  все переходили в холодную часть, а зимой -  в маленькую, чтобы меньше было топить,  и  в  доме  было  больше  тепла. В  эту  маленькую часть  и  выгнали, нас  было много, а двор-то был один. Вот и начали они  использовать  нашу  живность. Были офицеры, со слов матери, и  просто  военные, которые  их  обслуживали.

 Сначала  мы  попритихли,  а  потом   стали  выходить. Когда мне крепко дали под  зад   армейским сапогом,  я понял, что на ту сторону ходить нельзя. В это время из-за того, что нашу живность брали на питание фашисты, начался конфликт с дедом. Скотина  не  только  для  еды, надо же  ее  еще  и  растить, она выполняла  и  другие  функции. Как рассказывала бабушка, он  пошел  к  ним  и  говорит: «Ну что же вы делаете, надо же ее  пасти, она понадобится  в  зиму потом», но ему сказали, что хозяин  уже  не  он,  чем   дед, конечно же, был недоволен.

 Помню, когда начались дожди, дед, видно, поговорил  с  мамой, и  было принято решение  нам   уходить. То есть,  чтобы мы просто-напросто оттуда бежали. Ну  а  бежать куда? Квартира-то у нас в Москве, значит – туда. А немцы здесь уже начали повелевать нашими жителями деревни. Дед это почувствовал и поэтому сказал, что надо уходить. Он вывел нас  ночью, и мы  стали  выходить вдоль дороги  к  Оленино.  А  Оленино, кстати, было не занято, хоть там  и  расстояние  небольшое. Вот мы ночами и начали передвигаться. То я сам шел, то мать меня несла.  Мы прошли эту размытую линию  фронта, и вышли на Оленино. Там был железнодорожный вокзал, откуда отправлялись  поезда на Москву, на восток.  Конечно, никаких билетов, кто лез, сколько лезло. Там были красноармейцы, медицинские работники.

Мы где-то приютились около окна с матерью, народу – тьмища. Поезд трогался, дергался и вдруг крик: налет!  Фашисты не заняли эту местность, а налеты были. Помню, мы сидели у окна и оно, как пузырь, ушло вперед. Потом – раз,  и окна не стало. Мать меня прикрыла, кругом были осколки стекол. Народ ринулся на выходы, а мы просто физически не могли, настолько были ошеломлены. Одна волна и вторая. Потом, мама говорит, было затишье, и мы вылезли в это выбитое окно. Затем новый налет  был. Мать  там  оставила документы, в одной туфле. В общем, потеряли  свой скарб. Когда мы вылезли в окно, женщины, дежурившие на вокзале, потащили меня с матерью  за какие-то склады  в  укрытие.

Мы двинулись, углубились в лес, тут уже шли беженцы.  Выходя на деревни,  осматривались – есть  ли  там  кто, нет  ли  фашистов? В основном  просили  хлеба  и  воды, ведь у нас ничего не было. Мы, помню, шли разбитые, уставшие, голодные. Я так благодарен женщине, которая пустила нас к себе, хотя изба у нее была уже полностью  набита. В этот момент ворвался красноармеец,  офицер, и стал нас оттуда выгонять с какими-то женщинами. Они кричали,  что немцы заходят в деревню, и на ночь нас выгнали. Мать моя была так напугана, молодая  еще,  33 года, и ребенок  на  руках. Как  я  помню,   мы вышли, шли лесом, я не знаю, как она угадывала, куда идти. Сначала шла группа. Потом она стала рассасываться  влево, вправо,  а мы все шли. Потом, как  я  сейчас  понимаю, коль Оленино разбито, нам  нужно было  в  сторону Ржева, а  оттуда  - на Москву.

Я шел, еле тащился,  потом  у  мамы на  закорках. Мы как-то вышли  из  тропы  и  вдруг стоит фашист. Мы просто остолбенели. Он видит – женщина с ребенком, еле идет, и говорит: матка, матка, - показывает в  сторону рукой, - гут, гут. Мол, иди туда,  там  хорошо. Мать прижала меня к груди,  подставив ему спину, и рванула  в  чащобу. Сколько мы бежали, где привалились, где спали,  я не  знаю. Когда    вышли  на  дорогу, я  увидел беженцев со своим скарбом, которые шли очагами. Мама приткнулась  к  какой-то  группе  сзади. Никому ни до кого нет дела. Ночевали мы только в лесу.    Один  или два раза у кого-то в доме спали на печи, что для меня было отрадно, потому что тепло.

Мы вышли  к  Волге, еще недавно было лето, люди купались, был мусор, оставленный детьми. Мы прижались спиной к высокому берегу. А мост был, как на ладони. И его начали бомбить.     Как только налет прекращался, мы бежали к мосту. А стреляли и слева,  и справа. Был очень крутой берег, и  вдалеке было видно, стояла  церковь. Мы все ближе,  ближе  к  этому  мосту. А там новый налет. Мы залезли в какую-то нишу, сделанную ребятами. Вышли рано утром к мосту, опять начали бомбить  с  обеих  сторон. А по этому мосту наши войска отходили.

И вот в один момент мать меня схватила за руку, и мы резко полезли вверх. Мы лезли, лезли и наконец-то оказались на мосту. И тут мы  рванули бегом, ведь люди тоже ждали этого момента. Люди, лошади,  телеги,  автомобили  были, слышались  ругань, крики, стоны.  Когда он закончился, мы просто спрыгивали  с  этого моста на песок. И вот только мы  под мостом  успели спрятаться, я опять увидел эти самолеты. Причем они, как я это сейчас понимаю,  выходили на очень малой высоте, мама говорила,  что чуть ли не  человека  видно в  нем. Потом,  когда затихло,  мы бросились бежать по дороге к  церквушке. Когда мы достигли ее, а мама у меня  была воцерковленным человеком,  бросились под колокольню. Тут появилась армада самолетов, которые  снова  и  снова стали бомбить мост.

Я сейчас понимаю,  что мост – это была стратегическая позиция. Когда нужно было вывести войска, технику Красной Армии. В те моменты, когда самолеты уходили,  мы начинали продвигаться  и старались как можно быстрее уходить из города. Здесь уже была тьмища беженцев. Шли мы очень долго, и пришли в октябре, уже холодно было. Ни одна машина, конечно,  не  останавливалась  и  не  брала. И где-то  в  районе Волоколамска  мы вышли на дорогу в надежде,  что нас кто-нибудь подберет. А налеты были неимоверные. Машины продвигались  ночью,  без  фар. Мама говорит: мы тут или замерзнем, или с голоду  помрем. Взяла  меня  на  руки и стала голосовать. И, о чудо! Возле нас затормозила полуторка. Она кинулась туда, а сверху руки меня сначала затащили, потом  ее.

Там сидели  военные. Машина как рванула, они сидели на скамейках спиной к кузову. А внизу была солома, на которую я сполз и стал спать. Когда мать стала рассказывать про наши злоключения, эти люди просто ошалели, сколько мы выдержали. Когда узнали,  что мы ко всему еще  и  голодные, стали нас кормить. Как сейчас помню, печенье, а  я  его не просто ел, а глотал. Выяснили,  что эти люди едут в  Москву. Мы жили  у  Белорусского вокзала, и оказалось, что они едут  в нашу сторону. Это  какое-то  чудо  было.  И мы, насколько я помню, уже на рассвете подъехали  к  нашему  дому.

 Это было уже  счастье. Половины жильцов не было, уехали в эвакуацию, а мы вот, наоборот, приехали. Мама что-то говорила о большой эвакуации,  если  сейчас  смотреть по документам и печати,  это было где-то в  районе  16 октября. Был приказ  Главнокомандующего о покидании Москвы. Мы остались, тогда были интенсивные налеты на Москву. Я знаю, что было много возгораний на железной дороге, на Тишинской  упала бомба. Когда были налеты,  то все женщины нашего дома, которые остались с такими же детьми, как я, бежали в метро  Белорусское, около вокзала. Бомбоубежища у нас не было, дом не имел подвала.

Однажды  на  кругу, где  сейчас  Горький стоит, это площадь Тверской заставы бывшей, здесь как раз разворачивались трамваи. Здесь мы бежали, впереди бежала женщина с девочкой, которая была чуть постарше меня. Они бежали, бежали,  и вдруг женщина упала. Мама моя сразу сориентировалась, что произошло. Девочка бросилась к маме, кричала, но мама уже не поднималась. Моя мать оторвала  девочку от матери, и мы побежали  в  метро.

Там  были люди,   которые помогали.  Рассказали  про  девочку, они после налета пошли, нашли ее  маму, принесли. Но женщина была убита. Мы спускались вниз  и  как-то 1-2 раза там ночевали. Там, в метро, ставили деревянные лавки, детей укладывали, матери где-то еще, но детей  в  основном берегли.

Потом, когда  пришли домой  и  рассказали дедушке про эту ситуацию, он сказал:  сидите   дома и не ходите вы никуда. Почему бомбили Белорусский вокзал, как я думаю, потому  что большая узловая станция  железнодорожная. А рядом же был центральный  аэродром в районе Ходынского поля. Именно туда  и  целились.

 

Маму мобилизовали тогда. Хоть она и была больная,  но выполняла какую-то работу, детский  садик  там  был.  Дальнейшие  годы  тяжело жили, конечно, мать  работала на железной дороге потом, получала рабочую карточку. А отец за это время, которое мы шли до Москвы, стал снайпером.  До этого он был ворошиловским  стрелком. Были люди, которые выезжали на позиции  и  убивали  офицерский немецкий состав. У меня до сих пор сохранились документы - где он был, сколько фашистов ликвидировал. 


Поделиться